— А ну, телки! Прыгай! Прыгай! Нажрали задницы! За дело пора!
День битый только и следил, чтоб ни одна свободной минутки не знала. А чтобы запеть — ни-ни! Сразу — подзатыльник.
А Вера страсть как любила петь. И нашла она для этого лишь один выход — убег. Убег из дома, пусть даже на работу, какую все сестры ее чурались. Зимой с санками лазала по колено в снегу по лесу, собирая сушняк для печи, или чистила хлев, а навоз отвозила в поле, на их делянку. Но главным ее убегом была большая гора за рекой — все называли эту гору кто Утюгом, кто Утюжком.
Эта гора за рекой и меня, когда жили в деревне, как магнитом притягивала, да мать и шагу со двора ступить не давала. А я что ни день подолгу смотрел на тот берег, где на краю неоглядного заливного луга вдруг и впрямь утюгом так высоко, что и туманы не доставали верхушки, поднималась эта гора, дугой выгибалась над рекой и уходила куда-то за горизонт. Вековые сосны, дубы, березы ярусами громоздились друг над другом, превращали эту гору в сплошную стену, то ярко-зеленую, то в разноцветных пятнах — в зависимости от времени года и освещения.
Там и был главный тети Верин Убег. Бросив в утлую лодчонку серп и с десяток мешков, она на целый день переправлялась туда — запасать сено для коровы. Косой-то под деревьями да в кустах травы не взять, вот и махала она серпом, где вдоль самого берега, где по крутым склонам, чтобы туго — отец проверит! — набить мешки. Намается до упаду, но зато и напоется и упьется — не только природной красотой, но и водой из родника, которой, удивительное дело, хоть ведро выпей, не вспотеешь.
У этого родника и повстречала она однажды странную барышню — из господских. Та подошла неслышно, увидела, как жадно крестьянка пьет родниковую воду, и даже букетик лесных цветочков уронила из рук:
— Что вы делаете? Вы ж горло застудите! Вода ледяная!
Крестьянка рассказала ей, что это за необыкновенная вода, а барышня, — допытываться:
— Это вы, значит, так красиво пели?.. Я на ваш голос и спустилась.
— Оттуда? — Вера кивнула на вершину горы, где стояла господская беседка и собрался пикник. — Что ль заскучали со всеми?
— Заскучала…
— Вот и я со своими. А тут мой Убег.
За разговором барышня и из родника попила, а когда Вера с мешками собралась уплывать, взяла ее за руку:
— Мне с вами так чудесно, что и отпускать не хочется! А что, если вы… Если вас отец ко мне в город отпустит? Не даром, конечно, ему заплатят… А вам — нет, нам с вами! — будет чудесно. Вы очень простая, красивая. Я, кажется, целый век вас знала и любила!
Больше, пожалуй, никто Вере Ивановне за всю ее жизнь таких слов не сказал. Ни муж, Иван, — а уж он-то в Вере души не чаял. Ни сын с дочерью. Наверно, стеснялись. А может быть, не умели. Ведь, чтобы их сказать, надо человека понять, всего разглядеть. А кому из них был досуг тетю Веру понимать да разглядывать?
От людей, верно, много добрых слов переслушала — но простых, как «спасибо». Сделала что-то хорошее и услышала. Чего удивительного? А вот чтобы сразу за душу взяли да самой себе показали, такого не было.
И не обрадуйся тогда Верин отец случаю сбыть в служанки одну из «телок», она и сама сбежала бы за этой странной барышней — хотя бы потому, что, поверив в нее, сердечным ее словам, вдруг поверила и в себя, угадала, что может быть сильной, на зависть всем раскрепощенной, смелой.
Так думаю я сейчас. А в детстве от ее рассказов у меня будто двоилось в глазах, и не раз то во сне, то наяву я видел красивую девушку, плывущую ко мне в лодке или идущую навстречу с серпом, которая вдруг превращалась в тетю Веру — похожую на ту, какой предстала она передо мной с тяпкой на своем огороде.
Ее тонкие волосы изрядно припорошила седина, в глазницах потемнела и съежилась кожица, к маленькому рту с обесцвеченными губами спускались две глубокие морщинки. Отстранившись от меня, тетя Вера вдруг сделалась вялой, медлительной. Сняла паутину с яблони.
— Червей полно… И вот невидаль! На ниточках… Парашютисты…
Сухим комком земли замахнулась на курицу, норовящую сквозь щель между жердочек пролезть в крохотный огород.
— Нахалки… Лучку я там грядку посеяла, редисочки…
Взглянула на брошенную тяпку:
— Картошку окучиваю… Глазками сажали, а взошла. Зойка утром подмогнула чуток и умчалась на завод…
Тетя Вера устало привалилась к стене дощатого сарайчика, прикрыла глаза, но тут же спохватилась: