— Чего ж мы стоим? Пойдем в дом.
Голыми, привычными к огню руками сняла кастрюльку с керосинки, передником обмахнула табуретку.
— Садись…
Сама присела к другому краю стола, взглянув за окно, посетовала:
— Ничего в саду не уродится… Болеет сад — беспризорником в войну оставался. У яблонь ветки переломаны, одну помоями залили — сохнет. Без нас тут проходной двор был: кто только не жил. — Обвела взглядом потолок. — И дом рушится. Жучок какой-то завелся, все в труху мелет. — И вдруг, опустив руки, призналась: — Устала я, Вася! Пока по Сибири моталась — ничего, тянула, как все. А вернулась домой — раскисла. Ноги болят, поясницу ломит. Опять завхозом в пионерлагерь зовут, а я отказалась — не могу. Сил моих больше нет!
Она опустила голову и, помолчав, исподлобья взглянула на меня:
— Дома-то у тебя как?
Я пожал плечами, не знал, что и ответить: про дом я уже начисто забыл.
— Мать есть мать, — задумчиво сказала тетя Вера. — От нее, как от себя, не сбежать… Обрадовалась хотя бы?
Я снова пожал плечами. Она подождала ответа. Потом пристально заглянула мне в глаза:
— Домой, вижу не торопишься? А, Вась?.. Ладно! — Прихлопнув по столу ладошкой, она будто враз помолодела, легко поднялась с табуретки. — Ладно, Вася! Может, так и надо! Мы сейчас что-нибудь скомбинируем… Мы такое придумаем, что… Я кое-куда сбегаю, а ты меня жди… Только обязательно!
— Куда вы, тетя Вера, зачем?
Вскочив, я одернул китель и сразу почувствовал в нем что-то лишнее. Это были деньги. Тугая нераспечатанная пачка кредиток — выходное офицерское пособие — давила на грудь. Я не помню, как вынимал ее из кармана, но помню, как от облегчения и полухмельной радости нес какую-то околесицу.
Тетя Вера с любопытством повертела пачку в руках.
— Отродясь таких денег не видывала. Офицеров хорошо провожают. А Олег Зойке туфли привез — каблуки уже поехали! — и все.
Она осторожно положила пачку на стол и убрала руки за спину.
— Спрячь. Матери отдашь.
— Матери?!
Откажись тетя Вера от денег начисто, что-нибудь рухнуло бы в моем отношении к ним — к Пролеткиным. Но она, оглядев меня с пристрастием, строго, призналась:
— Что ж, Василий! Душой не покривлю. Ты прав. Вы в армию, а у нас — эвакуация. Вся улица упрашивала твою мать ехать с заводом, из цеха приходили. Она одно: «Тут мой дом, тут и помру». А отец твой — что ж? Вся жизнь на производстве — разве оторвешься? После смерти его узнали: почти все до копейки ей отсылал, а она еще в брошенных домах и садах все подбирала да на базар. Интендант! Ее так и прозвали. В реформу денежную милиционера «наняла» и с ним в сберкассу. Накопила деньжищ!
И тетя Вера, взвесив еще раз пачку на руке, спрятала ее в ящик стола.
— Ладно, Вася! Спасибо. Считай, что в сберкассе…
И сразу ожила, закрутилась в деловом азарте. Острые глаза находили нужное — гребень, косынку, авоську. Быстрые руки попутно прибрали лишнее. А мысли — те вообще витали, наверно, где-то за тридевять земель, потому что, как случалось и прежде, тетя Вера наверняка бы ткнулась в закрытую дверь, не повернись с полпути ко мне.
— А Олег-то, знаешь… Может, из-за него меня и скрутило. Явился худющий, черный и весь как в лихорадке. Спрашиваю: «Отчего ж такой? В войну был лучше…» Смеется: «Теперь война потруднее. С самим собой». Чемодан его хотела убрать с дороги, схватилась и села: «Чего же в нем? Камни?» — «Золото! — хохочет. — Книги». И хлоп чемодан на стол. «Я эту позицию оккупирую. И кровать сюда вынесу на терраску, чтобы вас по ночам не будить, курить свободно. Ты что так смотришь? Не понимаешь? На сессию скоро в Москву, за третий курс сдавать буду! А книжки для меня лучше всякого отдыха». И на руки меня — хоп! — как былинку поднял. «Видишь, силища-то накопилась! Мозги трещат, мускулы. А куда ее девать? Жирком заплывешь…»
Тетя Вера посветлела, задумчиво усмехнулась:
— Он заплывет жирком!.. Да вокруг него все на сто верст окрест во фрунт вытянутся!.. Сумасшедший!.. С вечера только об учебе и твердил: «Так выучусь, мать, что и академиком стану!» А утром подхватился и в город, допоздна пропадал, а вернулся с другой песней: «Говорят, на заводе нужен… А что? Думаешь, не потяну на два фронта — завод и учеба? Еще как!» Считала, отдохнет, обсудит все не спеша, посоветуется. Он ведь в Москве учиться мечтал, очно, и о женитьбе заикался. А тут про все забыл, как в омут в эту работу бросился.
— В какую ж работу, теть Вер? — в конце концов не вытерпел я.
— А ты не знаешь?! Комсорг он. Цека.
— Комсорг… цеха?! — переспросил я так, как мне послышалось, и будто что-то оборвалось во мне с пустым звоном елочной игрушки от обиды за Олега: «Всего-то?!»