Но, к огорчению, если не к счастью, урока Зарницыной не состоялось, хотя в школе все ее видели — здоровой и веселой. А на другой день нас отпустили еще с двух ее уроков. Никто бы, конечно, о том не загрустил, не объяви Зажигин на весь класс:
— Цыпа нас учить отказалась. Говорит: «Чурбаки, мешком прибитые. Всех отправить в начальную школу, а еще лучше в дурдом». Клянусь, не вру! Тетя Таня-техничка проговорилась.
Отыскать старушонку ничего не стоило. По переменам она с медным звонком в руке застывала, как часовой, у дверей учительской напротив настенных часов, и на ее сморщенном, изжеванном годами личике светилась мудрость и важность сразу всех педагогов: она их видела-перевидела, блюдя с небывалой важностью тот же пост еще в царской гимназии! Ее сморщенную ручку ловил, здороваясь, сам патриарх наших учителей, математик Дед, когда-то строгий инспектор гимназии, а теперь холеный импозантный старик — наш классный руководитель. За ним и все учителя, то ли и впрямь из почтения, то ли по заведенной моде, изощрялись, как могли, в знаках внимания к тете Тане.
Степка Козел, конечно, того не разумел и подкатился к тете Тане, как к заурядной старушке, — моргая слезливыми глазами и потирая всегда побитые ягодицы.
— Э! Бабуся! Правду, что ль, врут про нас? Мол, не годимся учиться. Не того… — Он пальцем посверлил у виска.
Тетя Таня, не шелохнувшись, скосила на него бесцветные, почти без ресниц глаза и безошибочно определила:
— Шялопай…
— Ха! — гаркнул Зажигин. — А я про что? Все мы шалопаи и катись колбаской колеса смазывать или землю копать!
— Шялопай! — повторила тетя Таня и вдруг озлилась. — Иж гряжи в княжи? Ум жаимей, ущердие! А нет — не шуйша. Колеша шмажывай. Шама видала читради ваши — вше крашные: ошибка на ошибке, ошибкой погоняечь. По-рушшки говоричь не можете. Клара Петровна бедненькая жа головку шхвачилашь: ужаш! Тут вам не бажар — гимнажия!
— Пахнет! Пахнет! — толкнув Козла и зажав нос, заблажил Зажигин.
Тетя Таня взглянула на часы и сердито тряхнула звонком. Все, кроме нашего класса, отправились на урок, а я кинулся на условное место к Олегу.
— Та-ак! — протянул он, с двух слов схватив новость. — Вот это Цыпочка отчубучила! А что? И я бы так сделал! Попробуй научи чему-нибудь Козла. А наука — это… — Он вроде бы чуть-чуть призадумался, но тут же встряхнулся: — Кастрюльку сегодня ж сюда притащи и кухонный нож!..
Ничто не колебало Олега, и мне оставалось смириться со своей жертвенной участью. Дома я попрощался с садом, посидел на всех стульях и табуретках. Мать и дом я покидал, конечно, навечно. Олег не скрывал, что там, за кордоном, мы можем и пасть смертью храбрых. Хотелось плакать и даже обнять неласковую мать. Я грустил о том, как мало довелось мне пожить. Учить уроки я уже перестал, хотя и грозили опросом. Новых тем, правда, учителя почти не касались — от звонка до звонка «гоняли» класс по всем предметам, задавали массу контрольных, но по ранее пройденному, и я с ними кое-как справлялся. А к доске вызывали только «погорельцев» — одного за другим. Из-за них, наверно, на уроки зачастили «комиссии», а по переменам любопытные — учителя и старшеклассники.
Они ничего не говорили, разглядывали нас то ли с удивлением, то ли с жалостью. Но одна женщина, полная, затянутая в черный двубортный, мужского покроя костюм, седовласая, с круглым лицом, отягощенным двойным подбородком, церемониться с нами не стала.
Она прошла на середину класса, закинула руки за спину и, оглядев исподлобья наши ноги под партами, закричала:
— Кто позволил свинячить?.. Шелуха, бумажки на полу… А ну всем встать!.. Забыли, куда попали? Тут образцовая школа!.. Зарубите себе на носу — об-раз-цо-вая! Позорить ее не позволю!..
Она выглядела очень грозно, и даже Зажигин стоял не шевелясь. Разглядев Хаперского, гостья подобрела:
— А ты не смущайся, Аркадий, к тебе это не относится. И долго так продолжаться не будет. Отцу привет передай, пожалуйста.
И тут, бережно неся между рядами свое полное тело, она проплыла к парте, где Ирина Чечулина, склонив голову, бесцельно перебирала учебники в красивых, будто стерильных обертках.
— Аринушка! И ты не переживай! — пропела ласково. — Ничего… Все наладится, я добьюсь. — И, вновь обратясь к классу, сказала уже в полный, грубоватый голос. — Добьюсь, чтоб мусора в образцовой школе не было!
— Кто такая? — спросил я Зажигина, когда гостья тяжелым размашистым шагом покинула класс.