— Липа Березовна-то? — насмешливо откликнулся он и, юродствуя, поклонился Ире: — Виноват-свиноват — исправлюсь… Олимпиада Власьевна… Так? — и вдруг, как широкой лопатой, огрел меня пятерней по спине. — Эх, деревня!.. Скажи «киса»… Ее мать — директриса! — Он небрежно кивнул на Иру, сунул руки в карманы и, насвистывая, удалился.
На уроке я украдкой разглядывал Иру. Никакого сходства с матерью не заметил, да и не искал. Просто было интересно следить, как она то и дело достает из-за спины и будто ласкает свою мягкую косу, как, положив на тетрадь узенькую ладошку, опускает взгляд, словно примеривается обвести карандашом растопыренные пальчики, — следить за каждым ее движением и обмирать от боязни неожиданно встретить и ее взгляд.
Но Ира не оглянулась, а страх перед побегом снова превратил для меня белый день в хмурые сумерки. Чуть-чуть развеял их своим появлением в классных дверях молодой крепкий парень в синем костюме и белой рубашке апаш.
— Значит, это и есть знаменитый шестой «А»? — спросил он, раздвигая в широкой улыбке смуглые, туго налитые щеки, отчего коротко, под «бобрик» стриженная голова его будто весело ощетинилась. Он оглядел нас с тем же недоумением, а может, и любопытством, что и другие гости, и вдруг спросил:
— А где же Олег Пролеткин? По спискам он тут…
— Болеет, — ответил кто-то.
— Да ну?
Парень ушел огорченным. Я хотел предупредить Олега об этом визите, но забыл. Измотанный ожиданием побега, вечером я рано растянулся на койке, но вскоре услышал, как мать, дежурившая у окна, пробубнила:
— Святы боже, святы крепки, святы… Ковригин к Пролеткиным завернул. А то и не знались? С чего б?
Вопрос задала, похоже, и не она, а я сам — все в том же тайном желании перемен в уготованной мне Олегом судьбине, потому что уже минуту спустя, забыв всякий сон, я с тревогой и надеждой взирал из-за широкой спины Ковригина на тетю Веру. Она, вытирая о фартук руки, стояла перед Федором на террасе и хитровато, протяжно выговаривала:
— Да чего уж тут, Федор, пыжиться да душой кривить? Куда нам до ученых да благородных? Кровями не вышли. Вон Олег — начитанный, учится хорошо. А поставь рядом с ним Володю Елагина? Две булки — черная и белая.
— Ма! — запротестовал из дома Олег. — Не надоело одну песню гудеть?
— И буду гудеть! — крикнула тетя Вера в открытую дверь. — У тебя под ногтями чернозем, сморкаться и то не умеешь, а не углядишь за тобой, в постель брякнешься с грязными ножищами. Тьфу! А Володя? Его и слушаешь, как музыку: спасибо, пожалуйста…
— А по-русскому, как у всех, — подал голос Олег.
— Ну и что ж! — не сдавалась тетя Вера. — Заленился немного, рассеянный. Все музыканты такие. И художники… Видела!
— Ты вот что! — Федор понизил голос. — Ты все-таки о школе Ивану расскажи… Я бы и сам, да он вроде ко мне с недоверием… В завком выдвигали, сказал, рановато, Федор, мол, политически незрелый, не на те удочки клюет… Я-то не в обиде. Да не по его повернулось… Люди повыше Ивана и то поддержали меня…
— Кого ты рыбачить на свои лучшие местечки возишь?! — усмехнулась тетя Вера. — Кому уху варишь?.. На это ты мастер!
— Не шуми… — Федор оглянулся, но я отпрянул за дверь. — Это к делу не относится… А в школе, точно тебе говорю, — вредительство! Так Ивану и передай… Позовет меня, расскажу. Хоть и обидел, а я к нему с прежним почтением. Никому так не верю…
— Брось… Скажи лучше, за Степку своего труханул, — засмеялась тетя Вера. — Его и из школы вытурят — так поделом. А ты — вредительство!
— За Степку?.. Провалиться на месте — нет! Что балбесничает, есть такое. Наука в башку ему туго идет. Вот бегает вечерами в будку к моему племяшу-киномеханику — ленты подносит, перематывает. Глядь, быстрее толк выйдет. Будет крутить кино, и пока хватит с него… А я за других ребятишек душой болею. Тридцать ведь человек отчислить грозятся. И — заметь! — все дети рабочих. Разве не вредительство?.. Мы не шибко ученые — ладно! А детям зачем подножку ставить?
— Вот что, Федор! — Тетя Вера построжела. — Ты завком, ты и разбирайся. Или иди к прокурору. А Ивана не трожь. Ты уже хлебнул где-то горячительного, за версту сивухой разит, а он, не чаю, как и с работы притащится…
— Кто хлебнул? Ты что? Ты не шуми, — забеспокоился Федор. — Пойдем-ка в сад — еще кой-чего расскажу…
Я поспешил проскользнуть в закуток Олега. Он встретил меня сияющий.
— Фу! Пронесло! А я чуть в окошко не выпрыгнул, боялся, Федор про «болезнь» мою спросит… А Цыпа-то!.. Вот отчаюга! Уже и по заводу о ней шум пошел. Ее уроков опять не было?.. Ну ничего… — Олег явно отгонял что-то непрошеное. — Теперь наплевать! Мы завтра тю-тю… Сейчас письма старикам заготовим, чтоб по милициям не искали. Давай?