— А может, в балагане? — взъярился до пунцовости в холеном лице Дед. — Но я математик, а не циркач! Я не представляю, как можно между прочим, на ходу, без урока усвоить даже таблицу умножения, которую вы запретили специально заучивать! Мой отец строил мосты через реки, но таблицу умножения в свои годы зубрил, как и я, как мой сын, инженер, как, наверно, и сам Ньютон… — Дед совсем потерял самообладание и закричал на пожилого инспектора: — Уходите, молодой человек!.. Или пусть уходят все, но я под дудку каких-то безмозглых паршивцев плясать не намерен!
— Это в Наркомпросе паршивцы?! — Инспектор попятился к двери.
— Уходите! — Дед обернулся к классу. — Уходите все, для кого наука только забава! Ну?!
В тот раз никто не ушел. До конца урока класс оставался с Дедом. Но назавтра, выполняя волю комсомольской ячейки, обозвавшей Деда «саботажником», многие изучали математику по-новому — на заводе. Дело кончилось тем, что директора школы осадили родители, да и сами комсомольцы быстро соскучились по интереснейшим урокам Деда. Класс возвратился к нему целиком.
Комсомольцы, правда, впали у Деда в немилость. Он не придирался к ним у доски, нет — Дед был ко всем одинаково строг. Но все-таки при каждом удобном случае обиду он припоминал.
Конечно, Дед никак не вписывался в ритм их бурливой, горячей жизни и даже вроде бы лежал поперек нее, как вековой камень в русле ручья: о Деда на каждом шагу спотыкались. Похоже, он с раздражением воспринимал и новых хозяев: ведь из-за них сломалась его блестящая карьера. Но если кто и приблизил их, недавних полубеспризорных парней, к пониманию сути науки, внушил почтение к ней, так в школе это был Дед.
После разговора с Чечулиной Тимоша остро ощутил это, а заодно и тревогу: вдруг все-таки Дед так и не понял их правоты — правоты и красоты новой жизни, все более очевидных не только для них, убежденных партийцев, но и для людей, далеких от политики?.. Тогда Дед — и впрямь мертвая глыба на пути, и трудно представить, как с ним поступить.
Но Дед встретил молодого учителя приветливо, хотя и пошутил:
— Значит, литератором к нам? Похвально!.. А таблице умножения… то бишь стишкам учить намерены? Или и Пушкин не в счет?
— Намерен, Георгий Михайлович! — рассмеялся Тимоша.
Дед представил Тимофея Зарницыной:
— Знакомьтесь: ваш молодой помощник. Учился у меня. Впрочем, как и вы, дорогая Клара Петровна… Не так ли?
— Да… — Зарницына, сидевшая на диване, протянула Тимоше руку, съязвила: — Только кто у кого в помощниках — вопрос. Ему сразу старший класс доверили, а я лет десять такой чести добивалась, и вот снова в шестом. — Она тоже рассмеялась, добавив в тон Полшкову: — Впрочем, как и вы, уважаемый Георгий Михайлович… Не так ли? — Порывисто встала. — Но это неважно! — Она взяла Тимошу под руку. — Я шучу. И очень вам рада, поверьте.
Отведя в сторонку, она расспросила Тимошу об известных литературоведах, с которыми была знакома или переписывалась, похвасталась своей книжкой, изданной в помощь словесникам Учпедгизом, и Тимоша сразу припомнил, что встречал в научных журналах и другие ее статьи, а потом она еще раз протянула ему руку:
— Что ж! Дерзайте!
И Тимоша дерзнул. Вывесил, как в их институте, две карты в школьном вестибюле: на одной пометил флажками все новостройки страны, а на другой, с полушариями, — фронт боев мирового пролетариата. Ребята его класса меняли, как ежедневные сводки, газетные вырезки под этими картами. Заметки и карты звали в большой и тревожный мир, обращали к газетам, радио. Даже Дед постоял возле стенда, а встретив Тимошу, не удержался, сказал восторженно:
— Похвально, похвально, молодой человек! Наглядность — великий учитель!
У Тимоши будто камень с души упал. И Зарницына, посидев на его первом уроке, порадовала:
— Вы мыслите. Это уже хорошо… Теперь учитесь будить мысли своих воспитанников. Пусть ошибаются, но думают, думают!.. А вы бы посетили меня дома. Поговорим поподробнее…
После каникул в школе все еще дышало благодушием. В учительской Дед, усаживаясь на переменах в кожаное кресло, которое, кроме него, никто не смел занимать, с улыбкой следил за коллегами и нет-нет да веселил их забавной историей из жизни разных ученых — знал таких великое множество. И когда Зарницына вне себя ворвалась в учительскую и разметала по столу наши тетради с проверенным диктантом, все попытались ее успокоить.
— Голубушка! — Дед даже поднялся с кресла. — Начало года, а вы так казнитесь из-за этих паршивцев. Не стоят они того. Лучше придумайте, как их казнить. Хотите, вместе напишем, куда надо, чтобы снова ввели телесные наказания? Легкие, для примерца?..