— Не хочу! — резко возразила Зарницына. — Не вижу смысла убивать себя на невежд, хотя и знаю, что этот класс поручен для руководства вам!
— Что поделаешь, голубушка? — напевал ей ласково Дед. — Это наш долг — вести через тернии к звездам.
— Да! Но кого? Недоумков?!
Дед при этих словах глубоко откинулся в кресле и даже прикрыл сухой ладошкой глаза, демонстрируя неудовольствие. Но Зарницыну это не охладило.
— Вы только посмотрите!.. — неистовствовала у стола. — Двадцать с лишним лет веду русский — и в Москве и здесь, но такого надругательства над языком не встречала! Пожалте!.. «Акно»… «Осиню» — понимайте: осенью. «Хотца!» — Она возмущенно всплеснула руками. — «Хотца»! А?.. Не знаю, кому как, а мне лично ни капли не «хотца» плести лапти с бантиком, тянуть невежду за уши в институт. Пусть колеса смазывают!
— Это почему же? — вдруг раздался протяжный голос директорши, незаметно для Тимоши вошедшей в учительскую. — Потому что дети рабочих?
— Что за чушь? — дернулась Зарницына. — Я сказала: потому что невежды! Вон Пролеткин — пожалуйста! Он уж явно не из дворян. Да с ним я день и ночь заниматься готова — даже бесплатно.
— А может, невежды те, кто так подготовил ребят? — осторожно вставил Тимоша, поймав на себе пристальный взгляд директорши.
— Это дела не меняет! — перебила его Зарницына. — Для меня ясно — это не шестиклассники! Их место в начальной школе. И я не только по диктантам сужу…
— А по чему же еще? — так же тихо и вежливо спросила Чечулина. — Может, по тестам? Или нашли дефекты в их родословных?
— Я педологов не признаю! — небрежно, через плечо бросила ей Зарницына и, внезапно успокоясь, присела на диван. — Только я при всех категорически заявляю: в этом классе, пока он шестой, а не четвертый и даже третий, ноги моей не будет!
— А не потому ли, что он — не девятый? — намекнула директорша, снова взглянув на Тимошу.
Зарницына отвернулась. Отмалчивалась она и на педсовете, где Чечулина терпеливо, даже с заискиванием убеждала ее не отказываться от класса: по другим-де предметам, пусть с грехом пополам, но ученики вытягивают, а что до русского, то с опытом Клары Петровны наверстать упущенное — пара пустяков.
— Чушь! — только и возразила Зарницына. — Репетиторство не моя профессия — это раз. Во-вторых, такое дремучее невежество ликвидировать за год, да притом и за программой угнаться, — абсурд. Вот Синицын — он специалист, — разве он взялся бы?
— Не знаю, еще не знаком… — пробормотал Тимоша, но сердце екнуло безрассудно: «Взял бы!»
Чечулина вежливо справилась у Клары Петровны, сознает ли та все последствия своего поступка. Зарницына удивленно вскинула на нее глаза, и директорша, посоветовав еще раз хорошенько подумать, только «из уважения к Кларе Петровне» перенесла окончательный разговор на другой вечер. А Тимошу зазвала в свой кабинет.
— Ты молодчина, что так ей ответил, — она по-матерински огладила его плечо пухлой рукой. — Я испугалась — не дал бы по молодости петуха: мол, берусь!.. Класс-то, кроме пяти-шести человек, что у нас раньше учились, запущен до ужаса. Сама тетрадки просмотрела. Ясно как белый день — лоботрясов этих у нас держать нельзя: хуже пятна на фасаде образцовой школы и не приснится. Думаю, гороно спорить не станет — куда ж им московские комиссии возить? — Она отошла к столу, покрутила тяжелое пресс-папье. — Но Зарницына-то, а? Каково себя показала?! Все наотрез, наотшиб… И с какой подкладочкой-то, а? Заметил? Ко мне уже папаша сегодня один приходил. Кричит: у вас в школе вредительство! Слухи-то по городу быстрее ветра летят…
Тимоша умолк: взглянув на Ивана Сергеевича, осекся и даже смутился. И я сейчас, спустя годы, помню, что и сам тоже встревожился из-за перемены в Иване Сергеевиче, которую, слушая Тимошу, мы не сразу заметили.
Лицо Олегова отца вроде было обращено к Тимоше, но взгляд был неподвижно скошен куда-то в угол, кривоватая улыбка застыла на приоткрытых губах, пальцы переплелись, — Иван Сергеевич в мыслях явно далеко отсюда. И даже неловкая тишина, возникшая из-за этого, не сразу вернула его к действительности.
— Интересно, почему же она такая? — спросил он наконец, переводя отрешенный взгляд на Тимошу.
— Кто?!
— Меня и тогда удивило, как эта классная дамочка обошлась с Першиным…
— С каким Першиным, дядь Вань? — Тимоша был явно огорчен тем, что его, похоже, слушали вполуха. — Вторично упоминаешь.
— Эх, профессор! — Иван Сергеевич будто очнулся, повеселел. — Не знаешь Першина? В его честь улица названа!