— В чем дело? — резко отзывается Зарницына. — Соли нет! Спичек тоже! Чаю? Сбегайте в лавку!
И все-таки дверь распахнулась. Зарницына предстала перед нами в длинном тяжелом халате, слегка сутулившем ее, но вся будто когтистая, цепкая, как хищная птица с большими навыкате глазами, в которых словно стлался черный непроглядный туман. В руке у нее были плоскогубцы, видно, открывала замок: вместо ручек в нем торчали голые штырьки. Больше я ничего не запомнил: ошеломил ее голос — сухой, насмешливый — и разговор, похожий на перепалку.
— Я из отдела кадров завода, — колыхнулся навстречу Зарницыной Иван Сергеевич.
— Но я не собираюсь к вам наниматься!
— Член парткома…
— Но я беспартийная!
— Мой сын у вас учится — Пролеткин Олег…
— Вижу. Но у меня нет привычки по пустякам вызывать родителей! Тем более к себе домой!
— Да… Это вы…
— Ха! Конечно я! Кто же еще?
— Вы читали нам Шекспира… В семнадцатом году. В Совете. Першина помните?..
— Что?!
Зарницына уронила плоскогубцы, и я до сих пор удивляюсь, как Иван Сергеевич умудрился со своей деревянной ногой поднять их раньше всех.
— Замок-то можно починить, — сказал он, с трудом успокаивая дыхание.
— Незачем. Меньше будут тревожить, — уже без прежнего вызова выдавила Зарницына. — Тут грубая скучная публика… Проходите, пожалуйста…
Сказано было всем, но Иван Сергеевич взмахом руки отослал нас на улицу, и последнее, что мы услышали, был снова резкий, насмешливый голос Зарницыной:
— Вы, конечно, не из-за Шекспира пришли? Из-за шестого класса? Неужто надеетесь изменить мое решение?
— Хотел бы.
— Не тратьте время!
Ивана Сергеевича мы ждали долго. Олег успел послать Зарницыной кучу проклятий, примерился, откуда удобнее бить ее газетой завешенное окно. И даже к возвращению отца не остыл.
— Ну что, папань? — кинулся к нему. — Увидел, какая вредная?
— Вредная? — Иван Сергеевич поискал среди тускло освещенных окошек то, за которым побывал. — Не знаю… Давайте чуток посидим. Так курить захотелось! Я здорово дымил когда-то… — Присев на нашу скамейку, он облегченно вздохнул. — М-да! А Зарницына-то… Она, понимаешь ты, свою правду строго блюдет. Духом, что ли, вознеслась? Вся в разум ушла, только ему подчиняется, а жизни вокруг будто нет. И ценит себя высоко. Вишь ты — есть просто дерево: сосна, осина, вяз. Им хоть печь топи, хоть костер жги! А есть красное — для разной дорогой мебели. Так вот им, конечно, печку не топят. Она так и объяснила, почему не может на ваш класс тратить силы: «Красным деревом печь не топят!» Теперь понятно, почему она так с товарищем Першиным… Думала, он — как все. А он… — И тут Иван Сергеевич крепко оперся о мое плечо и встал. — Ладно, ребята! Пошли к Елагиным!
— Сейчас?! — изумился Олег, кинув взгляд на дом, где уже потухли окна. — Поздно.
— Поздно будет завтра, — строго возразил Иван Сергеевич. — Завтра, Тимоша сказал, педсовет.
— Папань! А может, и Елагины тоже такие — из красного дерева? Они же «бывшие»…
— Помолчи.
Обиженный Олег засвистел.
— Перестань! — оборвал его отец. — Воображаешь, красиво?
Иван Сергеевич, верно, очень устал, в пути дважды прислонялся спиной к столбам — передохнуть. К разговору с Елагиным нас не пригласил, да мы туда и сами не рвались, попав в волшебную Володькину комнату. О взрослых вспомнили, когда они вышли в прихожую.
— Стесняетесь — я позвоню директору! — горячо убеждал Ивана Сергеевича отец Володьки Петр Кузьмич Елагин. — Нельзя так: на вас лица нет. И надо спешить! Поздно. Прохоров может уйти.
— Да, пожалуй, — мялся Иван Сергеевич. — Ну, позвоните. Он ведь и сам мне не раз машиной предлагал пользоваться. Да не могу я. Не по штату выходит, а по дружбе…
— На машине поедем! Понял? — радостно шепнул мне Олег, когда Петр Кузьмич, позвонив на завод, сказал, что директор тут же выслал машину и ожидает Ивана Сергеевича у себя.
Елагины проводили нас вниз. В пролете шаркнул свет фар, и Иван Сергеевич спохватился:
— Вы тут, ребята? Бегите домой… Машина служебная, вас не возьму. Скажут, своих детей катаю… Бегите, бегите… Ну?
Олег насупился, не сдвинулся с места.
— Иван Сергеевич! Да возьми ты их! Ночь — никто не увидит, — взмолились Елагины.
Шофер распахнул заднюю дверцу.
— Влезайте, ребята!
— Нет, не могу я их взять, — виновато повторил Иван Сергеевич. — Не могу, и все! Извините!