Старший Пролеткин кивнул, хотел что-то добавить, но тут настойчиво, без перерыва зазвонил телефон.
— Москва! — Директор поспешил на свое возвышение. — С новым паровозом торопят. Его модель в Париж на всемирную выставку отправили, а сам паровоз никак не отладим. Все ясно, ребята? Будьте здоровы!
Федор Ковригин, точно он был главный, гуртом выставил нас в приемную, где ожидала директора новая смена людей.
По дороге домой Олег грыз яблоко с директорского стола. Потом оказал огорченно:
— Чудной мой отец — робкий, не робкий… Его рук дело, чтоб нас на завод… А сам в сторонку, словно он ни при чем… Федор и рад себя показать…
Олег расстроился, не позвал к себе, но Иван Сергеевич в этот вечер проковылял мимо наших окон раньше обычного, и я, почуяв, что это неспроста, сам поспешил в их дом.
У Пролеткиных было необычно. Иван Сергеевич был бодр, со всеми шутил, даже попросил Олега завести патефон и поставить «Полюшко-поле», но потом вдруг сам осторожно снял с пластинки мембрану.
— Что-то не до музыки. Ваши дела, Олег, растревожили. Религия, может, и не брешет насчет бессмертия душ. Они, чую, взаправду не умирают. Только не отлетают там в рай или в ад — это поповские бредни. А в нас переселяются — особенно души тех, кто не просто умер, а сгорел ради других, сам того, за что бился, не увидев… Как, например, товарищ Першин…
Не знаю, тот ли состоялся разговор, который так долго назревал между отцом и сыном, или просто надо было Ивану Сергеевичу выговориться. Но тот вечер я благословляю, потому что, подобно тому, как в геометрии трехмерный мир сменился многомерным пространством Лобачевского, так и жизнь вдруг распахнулась передо мной во множестве измерений, с одним вечным стремлением — к лучшему, высшему.
Об этом, вспоминая рассказ Ивана Сергеевича, я думал позже. А в тот вечер лишь слушал его вместе с Олегом до глубокой ночи…
2
Была в нашем городе улица, известная старожилам как Дворянский конец. Ни присутственных мест, ни купеческих лавок или трактиров на ней испокон веков не водилось. На этом «конце», закрытом от ветров с реки древней кремлевской стеной, ставили особняки дворяне. Кто победней — одноэтажный, но с мезонинами и на подклетях, а кто и на столичный лад — о двух этажах, с колоннами, портиками и лепниной.
Вековые липы кронами смыкались над улицей, баюкали сонную тишину. Хлопотливому смертному зачем сюда соваться? В разбитом на месте пожарища скверике с мраморной грацией посередине вечерами прогуливалась знать, а всех прочих еще от угла спроваживал полицейский.
Была и дворянская баня — подарок хозяев завода. Ее пристроили к длинной, как сумрачный сарай, бане для рабочих и использовали тот же заводской пар, но от досужих глаз отгородили забором. Старики и поныне величают эту баню дворянской, а в мое мальчишество она иначе и не звалась и стала женским отделением, а раз в неделю, когда прекрасному полу, во избежание очереди, отдавали большую баню, служила и нам, мужчинам. Мы с Олегом норовили париться именно в этот день. В «дворянской» не было раздолья, как в рабочей, но зато легче дышалось, не болела душа, что останешься голым: белье тут запиралось в персональные ящички. Да и шлепать босяком приятнее не по шершавому цементу, а по теплым ласковым плиткам, в сиянии стен из белого изразца, разноцветных стеклышек в окнах.
Было в городе, а точнее, на заставе, с которой над пустырями и оврагами виднелись заводские трубы, и дворянское кладбище. За его каменной оградой место для могилы стоило, утверждают, дороже средней избы. После революции кладбище стало общедоступным, но скоро оказалось переполненным и было прикрыто. Лет сорок пребывало оно в запустении, пока не сгинули те, кто горевал на старых могилах, пока не свалились кресты, не растащили памятники. Кладбище, по слухам, предназначали под парк, но им не очень-то верили: кто станет разгуливать над прахом предков?
А время распорядилось по-своему. Старое кладбище вознесло на себе мемориал горожанам, павшим в войне с фашизмом, — двенадцать тысяч имен на века высечены в граните. От старой кладбищенской стены сохранили только кусок, о камни которого в тысяча девятьсот пятом году плющились пули царских карателей, — тут полегли первые большевики завода.