Ничем ее семья от прочих не отличалась, а только садом, взращенным на тамошних песках, да еще, пожалуй, особой сноровкой в корзиночном ремесле, которым испокон веков промышляла деревня. Но если все — от нужды, то Синицыны — вроде бы в удовольствие. Что ни вечер, из дома их разносились песни. Разделывают лозы всей девичьей оравой — одного лишь сына родила мать, да и тот ушел на завод! — и распевают. Так вот, эти песни играли, казалось, на милом лице Вареньки, и ими переливался голос. А свежесть лица ее происходила не иначе как от антоновских яблок. Они в их семье шли за хлеб и за мясо. А отец, помимо прочего, и перевоз через речку держал. Толковый мужик, хозяйственный. Сватам Сереги наотрез отказал:
— Я не рехнулся — за жулика дочь отдавать. Серега все до последней дерюжки сворует…
Только не помог себе, а навредил. Что ни день — у Синицыных переполох. То косы исчезнут, то сбруя, а когда умыкнули и лодку, на которой Синицыны перевозили людей, плавали за ивняком для корзин или ставить верши, отец вилы в руки — и к дому Сереги. Тот, видно, только его и дожидался.
— А ты докажи, — осклабился. — Не пойман — не вор, всему миру известно.
И что ни гулянка — мелким бесом вокруг Вареньки вился:
— Не пойдешь в жены, избу по бревнышку разнесу. Мне все едино каюк. А то украду и тебя. Кто отыщет?
Не выдержала Варя, стало жалко родню, попросила отца:
— Отдай за Серегу. Чего ж всем страдать? Авось не пропаду!..
Перед свадьбой Сергей и лодку вернул, и все, что припрятал. Объявил тестю:
— Теперь спи спокойно.
А на свадьбе и гостей умаслил:
— Ржавого гвоздя у вас без спроса не вытащу.
Держался всю осень и зиму, а весной, ближе к лету, вышла Варя поутру во двор и ахнула: Серега новую сорокаведерную кадку водой заливает. Кадка крашеная, дубовой клепки, а обручи — как скаты на колесах.
— Хороша? — растянул рот до ушей Серега.
— Откуда? — только и сумела вымолвить она.
— Ты же говорила осенью, яблоки не в чем мочить…
Схватилась Варя за голову, вскричала на всю деревню:
— Люди, люди!
Бросилась не на мужа, а на кадку. Откуда сила взялась? Опрокинула ее, весь двор затопила. И тут люди сбежались. Схватила Варя со стены кнут и на мужа:
— Вези, откуда взял! Вези сейчас же!
— Так я ж сказал: своих не трону…
— Вези!
Тут и мужики надвинулись:
— Вези, Серега, по-доброму!
— Не отвезешь — домой не являйся! — успела крикнуть вдогонку мужу Варя.
На этом жизнь ее молодая и кончилась. Взгромоздил Серега на телегу кадку и с гиком вылетел за ворота, а Варя охнула от боли, ножом полоснувшей по животу, скорчилась на ступеньках. Ее довели до кровати, уложили.
— Себя береги да дите…
— Зря Сережку прогнали, — чуть слышно сказала она. — Не видать его больше.
Это были последние ее слова. Под вечер, когда под окнами заржала лошадь, Варя приподнялась к окошку, дернулась, будто хотела вскочить, и покатилась на пол.
Так и родился Иван семимесячным, не увидев родителей. Отца его с остервенением била почти вся чужая деревня. Изувеченного до смерти, его бросили на телегу и отпустили лошадь. Мужиков от взгляда на мертвеца переворачивало. А Варе в ее положении много ли надо было?
Наверно, и Ивану не выжить бы, не возьми его под опеку единственный Варин брат Григорий. Сестру хоронить вместе с Серегой он не дал.
— Знал бы, так обернется, сам бы Серегу извел — воровское семя. А сына Варькиного вовек не брошу, — поклялся родным. — Вы только на ноги его поставьте, а я его в город возьму, обучу… Нельзя, чтоб он тут за воровского сына считался.
И вот что долго загадкой томило Ивана: его благодетель, дядя Григорий, на чем свет хулил малейшее воровство, был честен, а умер… тоже вроде бы вором.
Из деревни дядю вырвала та же властная сила, что стянула в одночасье к городу сотни мужичьих артелей. Тогда еще не давали веры молве о якобы бегущей из Москвы «чугунке», но в том, что три брата-немца подрядились поставить железный мост через реку, сомневаться не приходилось: немцы сами обскакали округу, вербуя мужиков на строительство. И погнала их в город не одна жажда заработать, но и охота вкусить той «воли», которую недавно даровал крестьянам царь.
Крепок в деле был Григорий. Ломать ли камень в карьере, тесать ли его и укладывать в быки — усталости не ведал. Быстро встал во главе артели. А по весне, когда один из хозяев оступился с шатких лесов, посчастливилось Григорию очутиться поблизости. Вырос он на реке, воды не боялся и не сробел прыгнуть за утопающим. Немцы отвезли спасителя к себе в дом, отогрели, одарили одеждой, деньгами. И потом не забыли.