На берегу они создали мастерские, где отливали и собирали мостовые конструкции. Задымили кузница, цех чугунного литья, поднялись механические мастерские, навесы над монтажными площадками. Далеко смотрели предприимчивые дельцы. Они уже взяли подряд на производство железнодорожных платформ и вагонов, имея в виду вскорости выпускать и первые российские паровозы.
— Ты добрый, честный человек, — твердил Григорию спасенный им инженер. — Ты должен слушаться нас. Мы сделаем тебе добро.
Григорий попал в механическую мастерскую на выучку к мастеру-немцу. Податливым оказался в руках Синицына металл. На деньги, дарованные хозяевами, слесарь поставил домишко среди хибар и землянок, окружавших растущий завод. Настал срок, и Григорию выпала честь — перекатить к вокзалу первый паровоз. Подъездных путей к цехам еще не было. Синицын собрал артель из надежных товарищей, взгромоздил паровоз на платформу из рельсов и по деревянным каткам на виду у тысяч зевак доставил его к нарядному вокзалу так лихо, что, кроме бочки водки на всех, получил от хозяев в подарок часы с золоченой цепочкой и памятную медаль. Его не забыли и в тридцатилетний юбилей завода, когда перед главной конторой установили бюсты основателей-хозяев, отлитые в Германии. Немцы, уже постаревшие, как и Григорий, подняли за него тост на званом приеме, восхищались его бородой, плечами, хвалили за честность, доброту и труд.
Иван запомнил дядю могучим и крепким. Став мастером, старостой цеха, Григорий держал дома сыновей в строгом духе артели. По-артельски садились Синицыны за стол вокруг обливной глиняной миски, строго по очереди черпали щи, а если ломали порядок, то безропотно сносили гулкие шлепки отцовской деревянной ложки по крепким лбам.
Ивана ложка мастера обходила. Сироту он баловал. Сам в приходскую школу отвел.
— Учись, Ванюха, счетоводом сделаю. В тебе проворства нашего и силы нет, а умишко, видать, играет.
Удивляясь школьным успехам Ивана, возмечтал вывести приемыша и в инженеры, книжки дарил.
Несокрушимой казалась могучая сила дяди Григория. Но в пятом году, когда затрясли завод беспорядки, зашатался и он.
— Смутьяны! — крыл кого-то, возвращаясь домой. — Молчать не стану!
И, похоже, по его докладу уволили весной из цеха главарей забастовки, потому что к зиме, когда встал весь завод, Синицына первым из мастеров рабочие вывезли на тачке за котельную и спустили кувырком по откосу угольного шлака. Приплелся он домой без шапки, пьяный, всклокоченный, до полусмерти избил жену, а к утру заметался в жару и бреду. Осилил он и крупозное воспаление легких и, бог дал бы, перемогся совсем, не сходи на усмиренный карателями завод. Вернулся оттуда пьяней и взбешенней прежнего: в родном цеху с ним не здоровались даже сопляки — подносчики деталей, которые раньше говорили спасибо за каждый тычок и пинок. А залп карателей по рабочим на кладбище будто угодил и в мастера. Григорий запил по-черному, стал заговариваться, в одних подштанниках и босиком буйствовал на морозе, а после свалился и больше не поднялся.
Конца старого мастера Иван не видал. Под горячую руку тот сам перед смертью выставил племянника за дверь.
— Что ты вылупился на меня, воровское семя! — завопил, швырнув в Ивана сапог. — Я чист перед богом! Перед любым скотом! Умен стал? Умней на улице! Сам себе хлеб добывай!
За перепуганным Иваном кинулся следом Петр, старший сын мастера, слесарь, как и два его младших брата.
Петр проводил подростка в «номера» — старый барак, где на двухъярусных нарах спали вповалку рабочие. Утром повел Ивана на завод.
— Батя тебя жалеет. Он тут же за другом своим послал, приказал на завод тебя определить, — объяснил дорогой. — Попервости стружку будешь сгребать, детали, инструмент подносить, а потом, не заленишься, в слесари выйдешь: ты грамотный. А к старику моему лучше не суйся: ему ни до кого, он и мать от себя прогоняет. Его в цеху немецким холуем прозвали. Может, и за дело. Очень уж верил мой батя хозяевам. Ему-то они немало добра сотворили. Только за чей карман? Мне один умный мужик как по нотам доказал, что с каждого нашего рубля хозяева полтинник себе крадут. Понимаешь?
— Нет…
Ничто тогда еще не волновало Ивана, кроме смутной надежды на избавление от креста, завещанного ему от роду: жить из милости, робкой тенью, в полусне, полуправде, почти не сознавая себя.