— У господ, думаешь, райская жизнь? И я раньше так воображала. Рот разинешь на разодетую барыню — ах, богиня! А она с тоски не знает куда деться… Все вразброд у них, все не в радость. Сам хозяин издерганный, злой, на пилюлях живет. Его служба изводит. И жена. Она княжеского рода, жить в столицах приучена. Раз в полгода прикатит сюда: «Не могу… Задыхаюсь… Провинция». И опять в Петербург. Сын в нее. Все какой-то особенной жизни искал. В офицеры подался, думал, шпорами только будет щелкать. А тут с немцами война. Он на фронт загремел — и пропал. Отец сон потерял: ведь единственный был наследник. Лиза — дочь — для них что ломоть отрезанный. Да, да!.. Она мне все рассказала!.. Господа сами ее от себя отпихнули: «Чудна́я!» В пять годочков ей череп долбили. Ужас! После кори осложнение — гной под ухом собрался. В Петербурге знаменитый хирург кость ей долбил. Спас. Только вроде бы стала чудной. Как дурочка. Заговорят с ней — в слезы или бежать куда подальше. Стали дома ее запирать, гостям стыдились показывать. А Лиза услышала как-то разговор о себе — мол, дурочка, вот наказание: даже учить нельзя, придется век с ней мучиться — и в истерику: «Я не дурочка!.. Вы просто не любите меня. А я выучусь!.. Увидите!..» И было так — месяц учится дома, месяц болеет и плачет. А до гимназии все-таки дотянулась — назло родителям. А сейчас хоть куда! Золотую медаль ей в гимназии сулят, от кавалеров отбоя нет. Очень милая барышня, но все-таки, и правда, малость с чудинкой. Может в роскоши купаться, а не хочет: «Не мое… Не заработала». Я ей: «Так отец заработал… Ведь он отец…» — «Ну что ж, что отец?.. И он всего, что имеет, не заработал…» И живет она не в хоромах отцовских, а со мной во флигельке. Ей отец все, кроме птичьего молока, к столу присылает, а она мне: «Вера! Не хочу ничего… Свари картошки в мундире». Я уж себя исказнила, что пример ей такой подала. По харчам деревенским как-то соскучилась — и свари для себя чугунок картошки. Вилковая капуста была квашеная. Я за милое дело картошку облуплю, посолю, в листок капустный оберну — он холодный! — и в рот. В охотку-то ведро умнешь. А тут Лиза моя из гимназии прибегает. «Что вы, Верочка, делаете?» Не чудная ли? Сама ко мне все время на «вы», а от меня только «ты» требует… «Вам, наверно, у нас голодно? Вы скажите». А я: «Нет. Деревенской еды захотелось». Ну она и подсела ко мне. Картошка пальчики жжет, я ей листок капустный сую. Она: «Ой, как вкусно! Верочка, милая! Мы теперь «друсвоисов» не на чай будем звать, а на картошку в мундире!» Не чудно ли? Девятнадцатый год, а сама как дитя. И «друсвоисы» — компания ее: гимназисты, студенты, инженер один ходит. Тот, по-моему, только на Лизу смотреть: молчаливый такой, степенный. А другие — беситься и спорить. Соберутся — дым коромыслом: говорят, говорят, кто кого переспорит, а о чем — не понять… «Друсвоисы» эти самые — язык сломать можно! — Лиза мне объяснила: друзья свободы и чего-то еще… Ага! Искусных, что ли… А картошку мою тоже на «ура». Я, конечно, к ней то капустки, то огурчиков малосольных наготовлю. Вот за этим на базар и ходила… Мне лишь барышне бы угодить. Она с жизнью будто играется, в своей сказке живет, ждет чего-то… А чего дождется? Очень уж она на них не похожа. Ни на родителей своих, ни на друзей. Страшно мне за нее…
Вера шла впереди и чуть боком к нему. Ее будто несло ветерком. А его — вслед за ней, ветром слов ее, внезапным желанием разглядеть, запомнить все, что видел украдкой, — темный узел волос, и высокий подъем ноги, подушечки щек и под ситцем в горошек по-крестьянски тяжелую грудь. Но вдруг кончился город. Они вышли прямо к полям, над которыми невдалеке на пригорке возвышалась, как остров, купа пышных многолетних деревьев.
— Знаешь, кто там живет?
— Да! — Иван вспомнил рассказ старого мастера, как у немцев на даче копали пруд, мостили дорожки. Островерхий, с высокими окнами дом смотрел сквозь деревья чужеземно и гордо. — Директор!..
— Я! — беззаботно рассмеялась Вера. — Ага! Испугался!.. Не трусь! Директор там почти не бывает. А мы с барышней завсегда — зимой и летом. Ей врачи предписали за городом жить. А она и рада-радешенька: от отца подале и с друзьями водиться вольнее.
Но и Вера на миг приутихла, словно взглянув туда, где сама прижилась, его глазами. Потом доверчиво коснулась его плечом.
— Во живут-то, да? У них рядом с заводом квартира — целый этаж. И в городе каменный дом. И в Москве хоромы. И в Питере. А не война — и у моря бы дачу отгрохали. Земля уже куплена…
Он донес ей корзину до самых ворот, но, простившись с девушкой, не мог никак распроститься с луговой зеленцой ее глаз, когда, потянувшись к нему в благодарности, опалила она его губы призывным шепотом: