Судьба «погорельцев» нас прямо не касалась. Всем, кто успевал по-русскому, Тимофей Петрович запретил приходить на дополнительные занятия, чтобы не отвлекать отстающих. В первой четверти по его настоянию гороно разрешило не выставлять «погорельцам» отметок по русскому, дабы не портить им табелей и настроения. А за полугодие их уже оценивали вместе со всеми и большинству вывели твердые тройки.
Для учителей это был хороший урок и подтверждение краха педологии. Из-за Тимоши в учительской, наверное, не однажды ломались копья. Но наши головы от того не болели. Как страх приходит порой после пережитого, так и иные события высветляются лишь годы спустя.
Острота проблем снялась. С поверхности все ушло в глубь, для нас еще не постижимую, затянулось пеленой обыденности, как бесследно затягиваются в детстве всякие ранки и царапины.
Зарницына гордо носила свой тяжеленный портфель мимо нашего класса в старшие. Тимоша, сверх обычных уроков обремененный «погорельцами» и партийными делами, в нашу жизнь не вникал. Олег на уроках позевывал, и — дело прошлое — если с потолка на стол нашей молодой географички шлепалась бумажная трубка с чернилами или нюхательным табаком, то это было делом его рук.
Олега держал в напряжении только Дед — наш математик. И не чем-нибудь, а своим особым характером.
Старомодные брюки «дудочкой» открывали легкие полусапожки, из-за которых его звали еще и Дед на колесах. Полусапожки перекатывали Георгия Михайловича по коридорам и классам так плавно и мягко, что, будь на его белой как лунь голове стакан с водой, из него бы не капнуло. Розовое лицо Деда в окладе холеной, до нити выбеленной бороды при любых обстоятельствах не роняло достоинства и обаяния.
Я б не поверил, что один костюм возможно носить лет двадцать и выглядеть представительно! А Георгий Михайлович доказывал это так же четко, как свои теоремы. Выпускники школы, сами уже родители его новых учеников, не помнили Деда в ином костюме, как только с жилетом, увенчанным на тугом животе золотой цепочкой.
При появлении Деда в буйном классе воцарялась благоговейная тишина, а он принимался обходить парты своих избранников.
Сначала «колеса» подкатывали Деда к Аркадию Хаперскому. Тот щеголял в дорогих костюмах и рубашках, один из класса владел часами, «вечной» ручкой, не бегал по коридорам, не катался с лестницы. Его часто награждали, ставили в пример. Иные учителя, отозвав Аркадия в сторонку, случалось, расспрашивали его о подробностях дел в местном суде или кто за что арестован, и Хаперский им что-то по секрету рассказывал, после чего становился совсем важным, будто не его отец, а он сам был следователем или еще более крупной величиной в городе. Дед подходил к Аркадию с одним и тем же вопросом:
— Как поживает ваш отец?
Хаперский вставал, румяный от гордости.
— Благодарю вас. Он в Москве, в командировке.
— Кланяйтесь ему. Он ведь учился у меня.
— Благодарю.
Хаперский садился, а Дед откатывался к парте Елагина.
— Ах, снова ноты? И снова вальс? Нуте-с, нуте-с… — Дед приподнимался на носках и даже слегка покачивался, мурлыча под нос мелодию. — Недурно, кажется. А с менуэтами знакомы? Тот же размер, только в миноре. Когда-то танцевали…
И странно: Дед не брюзжал на Володьку, как на других, за посторонние занятия. И от парты его отходил просветленным. Прямо к Ире Чечулиной — смерить взглядом ее пышную косу, перебрать стопку книг ее и тетрадей в стерильных обертках. И все без слов, с одобрительным гудением.
Обойдя два ряда, останавливался за спиной Олега. Тот заранее хмурился, закрывался ладонью. Класс замирал: чем это кончится? Но дело кончалось одним — с Олегова затылка Дед переводил озадаченный взгляд на Зажигина, и настроение его резко портилось.
— Что вы разлеглись на парте, молодой человек? — гневно кричал Дед. — Нездоровы? Ступайте к лекарю! Да встать же полагается, когда со старшими говорите!
— А я не говорю, Георгий Михайлович, — Зажигин мешковато поднимался и отводил глаза в сторону. — Это вы говорите.
— Черт знает, что такое! — Дед топал ногой. — Экий ненадежный паренек… Брючки-то мятые, ботиночки-то нечищены. Да ручки-то извольте вытянуть из кармашков!