Зажигин возвращал Деда к делу. Больше математик минутки не тратил попусту. Если приступали к новой теме, священнодействовал у доски, с таким изяществом и мастерством разгрызая все новые математические орешки, что жалко было упустить не только словечко, но и любой его жест. А если опрос, то, кого бы он ни касался, задевал всех — тут уж таким глубоким было личное отношение Деда к каждому из нас. Он страдал, как ребенок, от нашей нерадивости.
— Экий паршивец! — совсем по-домашнему негодовал он на кого-нибудь и долго не мог успокоиться.
«Паршивцев» он чаще всего и вызывал к доске, не забывая о них до тех пор, покамест не срывалось с его уст скупое:
— Похвально, похвально…
Урокам Деда Олег и отдавался целиком, а на других, кажется, только о том и помышлял, куда бы рвануть после школы. Что ни день — новая песня:
— ДТС открыли — слышал? — спросит, выскочив за школьные двери.
— Это что такое?
— Детская техническая станция. Запишемся?
— А примут?
— Что за вопрос?! Бежим!
На ДТС к любому приличному делу очередь из старших ребят. Они собирают броневики, управляемые по радио, ламповые приемники, клеят модели самолетов. Нам остается скучная роль подсобников. Но в городе создали и станцию юннатов. Мы туда, чтобы — увы! — застать в теплице над каждым ростком по два-три шефа, а на лопату или грабли — по десятку рук.
— И тут опоздали? Айда в музыкальную школу! Объявление видел?
Но там, во-первых, перебор, во-вторых, в начальных классах такая мелюзга, что мы ей — папаши.
Такое уж было времечко — эти тридцатые годы! Как будто люди долго и терпеливо шли через бесплодные леса и вдруг добрались до мест, где чуть ли не под каждым кустом грибы или ягоды. И так много было жаждущих наполнить свои «лукошки», что успеть к своему «грибу», как ни много их вырастало, было мудрено. Гудел ульем недавно отстроенный заводской Дворец. За каждой дверью — то изостудия, то балетный кружок, то струнный оркестр или драматическая студия, то хор домохозяек. Шутка сказать, но уже тогда в заводском Дворце ставили и «Евгения Онегина», и «Русалку», и «Свадьбу в Малиновке». С трех открытых эстрад летними вечерами доносились и до нашей окраинной улицы трубные звуки духовых оркестров. Караван катеров, что ни выходной, вывозил рабочих на массовки за город. Кружки — от хоровых до философских — росли как на дрожжах. Горожане жадно впитывали все, чего веками были лишены. Кино крутили прямо на улицах, лекции читались на любые темы. А Олег сокрушался:
— Мы везде опоздали! Все земли открыты. Буржуев свергли. Автомобиль, самолет, пароход изобрели. Что же на нашу долю осталось?..
Когда под старинной каменной кладкой раскопали древнее поселение, Олег схватился за голову:
— Мы же тут тыщу раз ходили… Айда! Еще есть место…
И мы ковыряли лопатой другой подозрительный холм.
Но беда не только в этих метаниях. Олег и шагу не делал без риска. Идем по склону горы над рекой — рядом тропка, ее держатся все, но именно это и не по нутру Олегу: он лезет на каменный карниз, встает спиной к глыбе и не дыша пробирается над кручей. Потом кричит, как ни в чем не бывало:
— Давай! Не страшно! Скорей!
Или на лыжах — нависнет над необъезженным спуском, даже глаза закроет от страха и искушения:
— Махнем? А? Наудачу?
Не успеешь рта раскрыть, а он уже сорвался. Его швыряет из стороны в сторону, подкидывает на скрытых трамплинах, полуживого выносит почти на середину широкой реки, а он, обретя голос, сигналит:
— Красотища! Давай! Скорей!
Может, и я так бы звал, съехав первым. Но даже повторять рискованные трюки Олега у меня не всегда хватало духа. Была возможность объехать опасность — я объезжал, а нет — сходил с лыж и брел по пояс в снегу. Позор, конечно. Но когда в запасе будущее, рассчитываешь на реванш в чем-то другом. Да и Олег не неволил. Ему вроде бы нравилось держать меня на дистанции. Когда же он пробовал подтрунивать, я или отмалчивался, или загадочно ухмылялся.
Так или иначе — не всегда прыжком, чаще шажком и без всякого для себя удовольствия, но я все же старался поспевать за Олегом. Не потому, что у меня не было других друзей. Дело сложнее: в еще не осознанном, но уже созревающем споре с манерой Олега жить, относиться к людям я не находил достойного опровержения.
Порой мне казалось, что его цель — любой ценой быть на виду и выше всех, что так распирало Хаперского, или прослыть оригиналом, подобно Зажигину. Но тут же одним нежданным зигзагом в настроении или поступком он опрокидывал мои догадки. Напоказ он не делал ничего, а лишь от души. Вот по пути из школы Олег завидел жирную лысину какого-то базарного торговца. Тот скалывал лед возле двора и так разгорячился, что от лысины валил пар. Олег черпанул из лужи пригоршню мокрого снега, сжал его до каменной твердости.