— Это не для вас. Мы привычные…
— Я тоже, — Лиза вспыхивала. — Только мои мужчины мне пол не дают мыть и картошку сами чистят. Руки мои берегут.
— Вон что! — Даже скорбная обстановка не убивала любопытства женщин к непохожей на них. — Ваш муж, такой представительный, моет полы? А нашим лишь бы водку хлестать да в карты резаться.
На митинге, над открытой могилой, говорили и директор Прохоров, и кто-то из горкома партии, но все слова подавил для меня своим вздохом стоящий по соседству Тимоша:
— Все так и не так… Вот дядя Ваня умел сразу взять за живое. Не любил говорить, а уж если скажет…
Странно, я почти не помню Олега тех дней. Забелеется в полусумраке у изголовья гроба его осунувшееся лицо и пропадет. Он будто прятался от людей, копил силы, чтобы на поминках, когда старший Елагин подошел к нему звать к столу, исступленно крикнуть:
— Чего вам надо? Ешьте! Пейте! Все вы тут… Ненавижу!
Побежать за ним вдогонку у меня не хватило духа.
В дом Пролеткиных ходили соседки. Они вели за тетю Веру хозяйство, сидели у ее кровати. Тетя Вера больше не плакала, но к ней не возвращался сон. Она лежала день и ночь пластом и будто чего-то ждала.
Дня через три, на рассвете, тишину улицы разодрали истошные вопли:
— Помогите! Помогите! Караул!
Залились в лае псы, захлопали калитки. Мать, в чем была, подскочила к окну и отшатнулась.
— Митька…
— Поймали?! — я тоже вскочил.
— Нет… Он сам…
Дмитрий Щербатый, будто силясь достать босыми ногами близкую землю, висел на своих высоких воротах, с кудлатой головой, скошенной набок телефонным проводом. Никто не приближался к удавленнику. Одна только жена Щербатого — молодая смазливая баба, из-за которой он и волок в дом все, что надо и не надо, — неистово вопила рядом. Я выбежал из дома и увидел тетю Веру. Прямая, суровая, внешне спокойная, она остановилась у самых ворот и повернулась к толпе.
— Чего ж глазеть? Помогите, мужики. Надо снять человека. Милицию позвать.
На нее с кулаками бросилась Митькина жена.
— Сволочи! Вся жизнь сломалась! Из-за вас! Из-за вас!..
Тетя Вера поймала ее в кольцо гибких рук.
— Дура ты! Чего беснуешься? У тебя ж сын. Поступим на завод… Может, жить научимся.
На террасе Пролеткиных хлопнула дверь — за ней исчез Олег. Я кинулся было за ним, но уткнулся в задубевшую телогрейку матери.
— Святы боже, святы крепки, святы быр… быр… быр… помилуй нас! — она прижала к себе мою голову.
Возможно, я и отмяк бы возле нее, ощути теплоту ее тела, ласку рук или горечь слезы. Но телогрейка матери источала лишь тошнотворный настой полуистлевшей кухонной тряпки. Я убежал в дальний угол сада и распластался на земле между рядами загустевшей малины.
Я всегда обходил стороной смерть. Когда случалось видеть покойника, подолгу не притрагивался к пище, ночами просыпался в холодном поту — от кошмаров. А тут обратились в покойников два человека, чьи голоса еще отдавались во мне, и смерть их всей тяжкой неотвратимостью повисла, казалось, и надо мной.
— Васятка… Того… Простынешь… Тут сыро, в кустах-то…
Клешнястые руки приподняли меня за плечи от земли, но, будто не осилив моей тяжести, отец сам сел рядом со мной — еще не умытый после ночной смены, остро пахнущий масляным потом машин. Жесткие пальцы его вошли в унавоженную почву.
— Митьку-то… того… куда-то уже свезли, — тихо проговорил он, разминая комочки. — Вишь как? Был человек и… того… приложился… к народу своему…
— Приложился?! Кто?! — уловив лишь последние и столь необычные в устах отца слова, я сел, предчувствуя новые беды. — Кто приложился?
— Эва!.. Как ты… того… напугался, — грустно улыбнулся отец и, как чего-то хрупкого, коснулся моего плеча железными пальцами. — А я вспомнил… Того… Дед твой нам с твоей матушкой Библию когда-то читал… Того… Как это?.. «И скончался Авраам и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью, и приложился к народу своему»… Того… Я больше-то ничего не запомнил… Одну только строчку… Все отца своего ей поминал — он в голод-то ради меня пропал… Все… того… плакал я: он и ненасыщенный был и старость… того… недобрая… Так — приложился где-то… — Отец запустил пятерню под промасленную кепчонку. — Тут, того… вишь… какое дело… Живы — всяк сам по себе, всяк… того… над другими себя возвышает и чего только… того… не выкозюливает… А помер… и того… в рядок со всеми: к народу своему приложился. — Отец пугливо огляделся, наверно удивленный, что так много наговорил, и, кивнув в сторону дома, прошептал: — Ты того… ты вот с кем… ты с матерью поговори…. Она… того… ух!.. Она Библию-то, поди, назубок… Вставай!..