Дома в углу с иконами мерцала лампадка, и мать беззвучно молилась на коленях. Я первый раз не испытал к ее углу отвращения и, позови меня, мог бы, наверное, плюхнуться рядом с ней на колени. Но она оглянулась и не сказала, а будто клюкой постучала по полу:
— На улицу — ни-ни! Милиция шарит. Четырех уже увели на допрос. Иди умойся, лица на тебе нет! Живых надо бояться! Живых, а не мертвых!
Весь мир снова замкнулся для меня в пределах нашего сада, такого же хилого, неоперившегося, как, наверно, и я сам. Юные яблоньки робко вздымали на сиреневых ножках жиденькие метелки тонких ветвей. Гибкие вишни слезились потеками клейкого сока. Все держалось подпорками, дрожало от легчайшего ветерка. Молодые побеги не отнимали пространства, слабыми тенями тянулись к земле, отдаваясь каждой клеткой всевластному солнцу. И жив я был, кажется, только солнцем, еще не палящим, мягким. Мне снова в радость стал даже высокий плотный забор, за который никто не заглянет. Только солнце! Эх, так бы всю жизнь: я и солнце!
Но время ползло тягуче, медленно, пока не почудилось мне, что и оно умерло и что само солнце гаснет, уронив мне на плечи последние вялые лучи. Так прошла вечность, а может, миг, пока я стоял у забора и пока старый сучок не упал из гнездышка на мою ладонь. Но дело не в нем. И не выгляни я на улицу, это все равно бы случилось: к нашему дому уже торопилась Зойка, босая, в том же стареньком платьице, — Зойка, совсем непохожая на себя!
Я вылетел за калитку:
— Зойка! А косы?
— А так, что ли, хуже? — Она с достоинством отвела за ухо темную прядку и повернула ко мне неузнаваемо строгое лицо.
— Не знаю…
— Чудак! Кому теперь до моих кос? Мама на завод устроилась, посудомойкой в столовую. Олегу, что ли? Ой! Мы тут болтаем, а он тебя ждет. Айда!..
Не знаю, как обернулось бы все, явись за мной сам Олег: он перепугал меня бегством с поминок. Но за Зойкой последовал я без уговоров.
В ходьбе я всегда держал ее впереди себя. Мне нравилось, что ходит она не как все, а будто по чьему-то запутанному следу. То вскинется на носочки, как в танце, то вокруг себя обернется и всегда наведет на что-нибудь такое, чего мне самому ни в жизнь не заметить. Но тут она шла прямиком и так спешила, что только в конце их сада я спохватился:
— А где же Олег?
— Тс-с… — Зойка строго приложила палец к губам. — Он три дня не ночует дома. Даже мама не знает где. Никто, кроме меня! Я и еду ему таскаю.
Через лаз в заборе она вывела меня на «блюдечко» — полукруглый козырек над крутым каменистым спуском. Прямо под ним расстилалась река, прозрачная у нашего берега до белого каменистого дна. У берега другого, пологого, с протоками, вода была черной. Русло было широким. И все же казалось: встань одной ногой на краю обрыва, а другую занеси над бездной — и легко перемахнешь не только реку, но и луга за ней, и даже лес у кромки горизонта. Высоченный обрыв! Речная долина с него как на картине. Раздолье — залюбуешься. Гористый берег с белым каменьем на ребрах, с желтой глиной на осыпях, с травяными увалами обрамляет реку. А там, у горизонта, где вода и берега сливаются воедино, в солнечный день даже увидится, как высокобортная баржа, островок с трехногой вышкой — желанный причал наших дальних странствий.
Рекой я мог любоваться часами. Но Зойка, не мешкая, нырнула под козырек обрыва, шмыгнула как ящерица по гребню склона, сердито оглянулась:
— Чего же ты?
Перескакивая с камня на камень, осыпая в реку щебень и глину, цепляясь где за куст, где за жесткую полынь, мы долго пробирались над кручей. И вдруг Зойка как будто куда-то провалилась. Я сполз по наклонной известняковой плите и увидел под ней вместительный грот, будто барьером закрытый со стороны реки длинным камнем. Спрыгнув в грот, я перегнулся через барьер в надежде увидеть Зойку, но взгляд по белой неровной стене упал прямо в воду, лизавшую лобастые замшелые камни. И тут на мои глаза легли крупные ладони Олега.
— Здорово! — Он убрал руки и посмотрел мне в лицо без улыбки, строго. — За́мок с балконом.
В одних трусах, расставив циркулем длинные ноги, Олег, уже коричневый, как индеец, смотрел и на меня и мимо меня: будто тайком сличал мои черты с фотографией. Я подался в сторону.
— Откуда ж ты взялся, Олег?
— А?.. Да вот…
В глубине грота прятались еще и «полати» — травой и тряпьем застеленный камень. На нем Олег спал, а на «балкончике» жег костер, пек картошку.