— Но отец понимал? У него было три класса…
— Гм… Пожалуй.
— Рановато тебе думать об этом, Олег, — мягко вмешалась Елизавета Александровна.
— Почему рановато? — возразил Петр Кузьмич. — Семилетка за спиной. Пусть начнет не с теории. И знаешь, к чему я сейчас пришел? Ты права в отношении чувств. Они, конечно, у многих первый и главный толчок и к борьбе, и к теории. Стоит только проследить, как мучительно, долго и страстно люди шли к социализму. Через утопию к науке, к действию… Стоп! — Он круто повернулся к жене. — С этого бы и начать в школе: с серии ярких портретов борцов и искателей. Ты слышал что-нибудь, Олег, например, о Томмазо Кампанелле? О! Это гигантская личность! Четверть века в четырнадцати тюрьмах томила его инквизиция, а он в застенках написал «Город Солнца»… Вот! — Елагин безошибочно выхватил с полки небольшую книжку в сером переплете. — Слушай:
Это стихи Кампанеллы. Тут и «Город Солнца». Хочешь почитать? Потом поговорим.
— Спасибо! — Олег схватил книжку, как спасательный круг, еще раз кивнул мне, и мы, даже не заглянув к Володьке, вышли.
Конечно, этот разговор у Елагиных осмыслил я гораздо позже. Тогда же вышел за Олегом с тягостной пустотой в душе, пигмеем перед чем-то необъятным, как усыпанное звездами небо.
В ту пору небо вообще занимало меня больше, чем земные дела. Оно давило мне на плечи. Возможно, из-за матери. Она ведь что ни день воздевала к небу руки, молясь богу, который в моем представлении то мирно дремал на облаке, то спрутом шарил по всем уголкам земли, карая грешников.
Но непостижимее бога представлялась мне бесконечность окружающих миров. Наверно, об этом не стоило так много думать. Олег, например, когда мы после одного урока астрономии заговорили о бесконечности, сразу замкнул ее в деловые границы.
— Туда сейчас не добраться, — он кивнул на небо. — Там пустота, самолетам нет опоры. Нужна ракета, она сама себе толкач, Но о них пока только пишут.
Я много читал о небе. Но непостижимость его от этого только росла. То, что узнано, — бесконечно малая величина перед непознанным. Узнаем в тысячу раз больше — ничего не изменится. До конца Вселенной никогда не добраться. Его и нет — конца. Я думал об этом до отупления, до тоски.
Вот что-то вроде такой космической тоски испытывал я и уходя от Елагиных. А Олег снова шагал пружинисто, ходко, размахивая томиком Томмазо Кампанеллы, восторженные фразы так и рвались из него.
— А эта Лизонька-то ничего! И Петр Кузьмич — ух, умнющий! Пора и нам, Васька, взяться за ум. Я и на речке об этом думал. Человек — сильный ли, слабый, темный или светлый — все от себя. Я, например, вспыльчивый — знаю. И нетерпеливый — мало что довожу до конца. Надо волю закалять — это главное. Говорят, холодная вода помогает, а зимой — растирание снегом. Ну и спуску себе не давать, баклуши не бить — надоело!
Он и еще что-то говорил, о передуманном там, на реке, говорил горячо, сумбурно, но на подходе к нашей улице замедлил шаг, умолк, а на углу, как будто ноги ему отказали, — и вовсе остановился, крепко потер грудь рукой.
— Не могу… Душа рвется отсюда… Разве люди у нас на улице? Отработать на заводе смену, сад полить, гвоздь забить да урвать что-нибудь на дармовщинку… Эх!
Он прислонился спиной к косой подпорке телеграфного столба. Сине-зеленым в свете луны, повисшей над притихшей улицей, было его лицо. Где-то в домах еще погромыхивали посудой, с какой-то дальней лавочки доносился невнятный говор. Шлепали но реке колеса парохода «Вторая пятилетка», везущего из прибрежных деревень ночную смену рабочих.
— Даже мать не прощаю, — глухо, словно из небесных далей, доносилось ко мне. — Пусть всю гражданскую была с отцом, пусть себя для него не жалела, жила с ним душа в душу. А на Митьке-то купилась? И еще… Этот Федор Ковригин… Я потом узнал — он же тот акт подписал! Уже после… когда отца… в овраге… Та бумажка так на нашей терраске и лежала, я забыл про нее. А он мать и опутал: «Давай подпишу и отдам куда надо. Мы этого Митьку к стенке поставим…» Гад! Заюлил. Статью написал: «Памяти друга».
И вдруг что-то встряхнуло меня: это Олег сгреб в кулак рубашку на моей груди, жадно впился мне в глаза.
— Ты же помнишь? А? Помнишь, как Федор драпанул от сарая? Помнишь! Ну, погоди! Это так ему не пройдет! Коммунист называется! Барахло!.. Подержи-ка!