Была лунная ночь. Был прямой, взбегающий в гору прогал нашей улицы, чья-то смутная тень впереди. Олегову книгу в руках я почувствовал после, когда тень будто накрепко вросла в дорогу перед беленой, отливающей синью мазанкой Цыган — Ковригиных. И тогда мне почудилось, что улица не спит, она только притаилась, как и все вокруг, в ожидании чего-то неизбежного.
Тень сломалась, поклонилась земле. Снова выпрямилась, замахнулась чем-то тяжелым. Я зажмурился, будто стекла уже полетели, но тень вдруг кашлянула, что-то шмякнулось оземь — не иначе как кирпичина. Послышался вздох или стон, а потом негромкий, с хрипотцой голос Олега:
— Федор Ковригин! Выдь на улицу!
Где-то встревожился пес, вспыхнули желтым светом чьи-то окна.
— Выходи! Слышишь, ты?! — уже на всю улицу вскричал Олег. — А то стекла побью! Ты предатель! Ты трус! Слышишь, ты?!
Окна вспыхнули уже во всех соседних домах. У Ковригиных еще оставались темными, но одно из них вдруг распахнулось, и кто-то в белом суматошно сиганул на улицу.
— Ты чего? Ты чего? — донесся испуганный шепоток Ковригина. — Люди спят, а ты… Не шуми… Зайди в дом. Поговорим по-хорошему…
— Мне с тобой и на улице разговаривать тошно… Только знают пусть все, какой ты коммунист! — во весь голос, но ровнее и тверже продолжал Олег. — Ты и акт подписал, и в газетке статью напечатал. А что ты там у сарая орал? Как ужом извивался? Забыл? Думал: нет отца — и свидетелей нет? Врешь! Мы каждое слово твое запомнили… Где ты, Васька? — вдруг выкрикнул он.
Я стоял уже в тени своего дома. Прошмыгнул туда, когда захлопали калитки и на шум потянулись люди. Я бы охотно укрылся в доме, да увидел, как дрогнула занавеска и к стеклу будто приклеилось белое лицо матери.
Не помню толком, что потом произошло на дороге. Все смешалось в моей голове, заглушилось презреньем к себе, диким страхом, что меня найдут, — я все-таки лег в лебеду у нашего дома.
Меня, как узнал я потом, никто и не искал. И мне было жалко, что не услышал и не увидел всего тарарама у дома Ковригиных. А там и смешное было. Федор выскочил на улицу в одних подштанниках. Нюрка бросила мужу одеяло прикрыться, но он так стал кричать на Олега, что оно слетало, и Терентий Хватов под зад коленом подтолкнул Ковригина к дому:
— Штаны надень. Срамно… Тут и бабы.
Кто-то из женщин выкрикнул:
— С него и подштанники снять! Да крапивой или орясиной… Прохиндей… Из воды сухим выйдет!
Федор скрылся в доме. За него драла глотку жена:
— Завистники! Чего разорались? Заело, что Федька сызмалу распоследним батраком в деревне ходил и на заводе чумазым из чумазых, а тут выучился, в люди вышел, в завком попал, костюмчик надел. Так за дело! Оценили его. А вас злость распирает!
— Не ври, дура, из-за тебя и позор несу! — крикнул Федор из окна — на улицу еще раз выйти он не рискнул и пытался умаслить Олега издали. Даже всхлипнул. — Сынок! Ты теперь для всех нас вроде как сын… Нешто не понимаю твое горе? Потерять такого отца… Я сам — при всех клянусь! — почитал его за отца… Он на завод меня пристроил и на курсы послал. Я и в его политкружок ходил — глаза он нам открывал! А ты с камнем ко мне… Эх! Да скажи, чего тебе надо, — все отдам, до последней рубашки.
Но Олег, прокричав свое, словно окаменел в молчании. Зойка со слезами тянула его за руку:
— Я боюсь… Одна в доме… Пойдем же, пойдем!
И Терентий Хватов натужно, рассудительно внушал:
— Тут не Федьку одного… Тут нас всех надо сечь и судить… Федька — что же?.. Он, наверно, только рано в партию влез. Не по его уму она и заслугам… И в завкоме работать зря согласие дал… У станка был на месте, по всему заводу гремел… Не без помощи дружков, конечно, мы-то знаем, как он мастеру с каждой получки магарыч выставлял… Да уж кто без греха?..
Но увести Олега смогла только мать. Тетя Вера примчалась домой раньше всех из второй смены, словно чуяла неладное. И, ни о чем никого не расспрашивая, кинулась к сыну:
— Олег! Дай душе покой! И моей и своей! — Она расплакалась, прижалась к сыну. — Что же делать? Его не вернешь… Надо жить. Больше всех я виновата… Я, Олег! Мне бы этого Митьку на порог не пускать! Ну, пошли, сынок… Истерзалась я за тебя… Пойдем! Хочешь, встану перед тобой на колени?..
— Не позорься! — буркнул Олег и побрел к себе.
Толпа на дороге гудела еще долго, а я все лежал ничком в лебеде, едва ли сознавая, где я и почему. Только книжка Олегова вернула меня к действительности: я, приученный матерью, всегда с опаской относился к чужим вещам, боялся к ним прикоснуться. А тут держал дважды чужую книгу: даже не Олегову — самих Елагиных.