— Мы только что беседовали по сему поводу с Кларой Петровной, — не торопясь говорил Дед. — Да-с… Так вот и она в восторге от молодого коллеги, считает, что в школе им совершен подвиг. Да-с! Это вашему Синицыну делает честь: Клара Петровна — взыскательный педагог. Но честь за такие слова и ей… Не так ли?
— М-м… — Олег только поерзал.
Дед разговаривал с ним так, будто в классе они сидели вдвоем; все затаились в немом ожидании, чем эта странная сцена кончится. Только Хаперский не выдержал. Он громко кашлянул и начал крутить во все стороны чубатой головой, словно старался удлинить и без того высокую шею. Потом как-то несдержанно, даже запальчиво спросил:
— Георгий Михайлович! Чем заниматься дальше?
— М-да-с!
Лицо Деда сразу стало строгим: на его уроках никто не позволял себе подобных выкриков. Но он промолчал, на Аркадия не оглянулся. Казалось, и сам понял, что пора возвращаться к столу, даже очки надел. И вдруг, когда все уселись как положено, он, слегка повысив голос, сказал Олегу:
— Вы знаете? А мой сын вчера получил партбилет! Да-с! Стал коммунистом. И — вы, наверно, читали в газете? — проект тепловоза, а его разработала группа сына, утвержден в высших инстанциях… Да-с! — Дед произнес все это радостной скороговоркой, но потом глуховатый голос его снова поплыл размеренно-медленно. — Конечно, до серийного производства тепловоза не скоро дело дойдет… Знаете ли? Всегда находятся ретрограды… Да-с… Это всегда… Но сын коммунист… Я никак не привыкну к этому… Еще покойный ваш батюшка за него поручался… Он был… как это?.. Да-с! Парторгом всей главной конторы… Вы знали об этом?
— Нет… — Олег сразу повернулся к Деду, рассчитывая, наверно, и еще что-нибудь услышать об отце, но математик отвел взгляд в сторону и встал.
— М-да-с!.. Все сводится к одному знаменателю. — пробормотал он, откатываясь к своему столу. И добавил уже громко и внятно: — Да-с! Это аксиома…. К одному знаменателю… Неизбежно!..
Дед оперся руками о стол, поверх очков пытливо и строго оглядел класс, как будто готовясь спросить: «А какой это знаменатель?» И вдруг он по крахмальный воротничок сорочки залился гневной краской:
— Вы что же с чужой тетрадочки списываете, молодой человек? — вскричал он и засеменил к Зажигину. — Закон вам не писан? Митрофанушке изволите подражать? И что у вас за тетрадочка? Корова ее жевала? Экий вы ненадежный паренек! Паршивец вы эдакий! Да-с!
Зажигин, как всегда, вернул Деда к делу. Старый математик артистически преподал нам новую тему, но к концу урока приберег и еще один сюрприз.
— Прошу задержаться! — объявил он, тщательно оттирая мел с пальцев. — Да-с!.. Представляю вам нового классного руководителя. Я хотел довести вас до выпуска — но, воленс-ноленс, — врачи ограничивают. Буду только давать уроки и вести математический кружок… Но главное: вам нужен совсем другой тон. Да-да, другой! Я не смогу уже его взять, хотя и хотел бы. Но я передам вас прекрасному человеку.
Высказав это, Дед совсем повеселел, а вскоре привел в наш класс Елизавету Александровну Елагину, казавшуюся юной рядом с ним и нарядную, как именинница.
— Прошу любить и жаловать. Ваш новый литератор вместо Тимофея Петровича и классная руководительница — вместо меня. Гордость гимназии, которую когда-то и я опекал, — Елизавета Александровна… Да-с!
Дед приложился к ручке учительницы, отступив на шаг, галантно поклонился ей и уже покатился с достоинством к двери, как вдруг остановился и, пошарив близорукими глазами по классу, отыскал Хаперского.
— А вы некрасиво вели себя нынче, молодой человек, — сказал ровно, но очень сердито. — Подумайте — почему? Да-с!
Хаперский вспыхнул, хотел что-то сказать, но дверь за Дедом тихо закрылась. Мне показалось, что вместе с ним уходит все привычное — класс выстыл, как враз выстуживается в ядреную зиму старая изба. Правда, я всю эту осень уже испытывал что-то вроде душевного озноба. Класс настораживал меня новым, еще не распознанным качеством. Но не тем, что вырос из тесных парт, пересел за плоские столы, И не новыми предметами: по мне чем труднее они, тем желаннее. Секрет был в ином.
Пределом мечтаний большинства ребят нашего городка оставалась в те годы семилетка. Она открывала путь в техникумы, в ФЗУ и на заводе сулила солидное будущее: мало кому из кадровых рабочих довелось поучиться еще где-нибудь, кроме церковноприходской трехлетки, да и кресты вместо подписи еще частенько мелькали в ведомостях на зарплату.