Учеников в старшие классы набирали с трудом. Наш, например, после семилетки ополовинился. Кто ушел по «домашним обстоятельствам» — поднимать с родителями младших сестер и братьев: большие семьи еще не были редкостью; кому учеба не давалась. Ну и брала свое кровная тяга к привычным занятиям отцов и дедов, к своей копейке, одаряющей самостоятельностью, правом жить если не лучше, то и не хуже других!
Еще процветал на заводе ручной труд, доступный без особой квалификации. Вот и спешил молодняк пораньше набить руку в заводских делах, а не «сушить мозги» для неведомой пользы. На заводе многое достигалось смекалкой, практикой, нехитрой наукой в кружках техминимума или на курсах, даже среди ИТР преобладали не специалисты с дипломами — их считали по пальцам, — а «выдвиженцы» из рабочих.
Учеником электрика пристроился на завод Степка Ковригин, а вечерами пропадал в кинобудке заводского театра в надежде при случае заменить пьянчугу-механика, разгуливать «чистеньким, при галстучке». Просидев по два года в младших классах, давно подались в цехи голубятники — сыновья Терентия Хватова — и уже гремели по городу как знатные формовщики и завидные женихи: хорошо зарабатывают, в почете, водкой не балуются — чего еще надо?
Из ребят нашей улицы только мы с Олегом не пристроились к делу, а пустились в рискованный, нам неведомый путь. Олега к тому слезно склоняла мать, потом Елагины и особенно строем нагрянувшие как-то братья Синицыны. Да и вся улица удивилась бы, пойди Олег торной тропой: для всех за его спиной маячила тень отца. Ну а я, конечно, как Олег. Меня даже мать к нему подтолкнула:
— Ты держись рядышком. Другие и вовсе шпана…
Так что в ту пору задуматься мне о путях-дорогах не пришлось. Но когда мы расселись за новые парты в полупустом по сравнению с прежним классе, я вдруг почувствовал и неуют, и даже какую-то незащищенность от предстоящих напастей. Я обнажился, как островок на обмелевшей реке, стал на виду. И… себя застыдился.
Возможно, причиной тому был Олег. Чего бы иначе мне себя стыдиться? Учился я средне, но ровно, без натуги и срывов. Да и ни в чем другом белой вороной вроде бы не был. Беда, что с детства привык по каждому поводу много думать? Но кому, кроме меня, эта моя беда известна? Конечно, только Олегу!..
Да, все дело было в нем. Упав на землю, когда он в ту лунную ночь призвал меня подтвердить двуличность Ковригина, я продолжал неудержимо падать в навязчивых мыслях о том горьком вечере.
Прокляни меня Олег, как Ковригина, стань с камнем в руке и под нашими окнами, я б покаялся: «Да, я не такой, как ты! Я струсил, не смог встать рядом с тобой. Мне легче жить одному, наособицу, чем подводить тебя и твою, мне желанную, но недоступную правду… Оставь меня в покое…»
Таких покаянных речей я произнес тьму, пока однажды под вечер к нам резко и громко не постучался Олег. Он, глядя мне прямо в глаза, но бесстрастно, как в пустое пространство, не спеша прожевал яблоко, вытер руки о старые штаны.
— Чего не выходишь? — спросил, сплюнув застрявшую в зубах кожурку. — В скандал неохота лезть? — И усмехнулся. — Хватит пока скандалов… Вон Ковригины съезжать отсюда надумали. — Он кивнул на полуторку, подогнанную к избе. — Вроде бы на частную квартиру, а дом родственникам отдают. Кто говорит, застыдились людей, кто — свою выгоду держат: быстрее от завода жилье получат. Черт их разберет… Федор два раза к нам приходил, оправдывался, просил не шуметь. Может, дошло…
Он оглядел меня еще раз — пытливо, но очень спокойно.
— Грибы пошли… Айда с ночным пароходом? До зорьки как раз к грибным местам попадем.
Я с такой радостью схватился за этот спасательный круг, коим Олег и раньше, чуть упадет настроение, пользовался — «удерем куда-нибудь?» — что и он заулыбался, надавил мне рукой на плечо.
— Собирайся, чертушка!.. Сапоги приготовь. Там трава высокая — по росе пойдем…
От реки, полоща колени в холодной росе, мы долго шли лугом на предутренний призрачный серпик луны, потом нежились в хвойном тепле глухой лесной дороги, лезли чащей к почти пересохшему болоту, чтобы по кочкам, уже обнаженным, промозглой рассветной ранью перейти за него на взгорок, где белели березы, и упасть на хвою под одинокой могучей сосной в ожидании первых лучей уже близкого солнца.
— Ша! Тут все наше, торопиться некуда. Сюда мало кто забредает…
Олег словно уснул в своем сказочном царстве, чтобы вскоре, встряхнувшись, встать другим, и душой и телом преданным дикому лесу — со звериной сноровкой шнырять по кустам, будто нюхом отыскивать под прошлогодней листвой белоснежные с изнанки грузди.