— Понимаешь, — сказал, листая толстую, всю в карандашных значках нотную тетрадь, — один мой друг много всего насочинял и спросил мое мнение. А я хочу спросить твое…
— Но я ни бум-бум!
— Ты слушай!
Небрежно, словно для разминки, Володька стал набирать проворными пальцами певучее, легкое вступление.
— Представьте лес — молодой, зеленый, — объяснял он, не прекращая игры. — Полянка с цветами, свежей травой… Ну помните — у нас была вылазка?.. И девушки — они как разноцветные бабочки… Вальс… Он так и называется: «Лесные феи».
Олег усмехнулся, подмигнул мне. Но тут вступление кончилось. Володька замер на миг, и вдруг пианино издало такой тихий, прозрачный звук, будто после дождя упала в чистую лужицу звонкая капля. А потом развернулось столь приятное и красивое кружение звуков, что и впрямь увиделся утренний лес — едва пробудившийся, встречающий солнце. Лучи его, покачнув вершины, сбежали по затрепетавшей листве на траву, она поднялась, высвободила не цветы, а вихрь летучих разноцветных лепестков, которые вдруг превратились в нарядных, плавно танцующих девушек. И я увидел Иру Чечулину — совсем как тогда, на вылазке — в зелени под молодой березкой, с венком над синими-синими глазами, а возле нее Володьку, он что-то напевал ей или тихонько рассказывал.
Так виделось мне. А может, и Олегу. Он не шелохнувшись просидел до конца. А вальс был длинный, с уймой изящных, виртуозных переходов. Когда Володька кончил играть, Олег встал, через плечо музыканта заглянул в нотную тетрадь на пюпитре.
— А еще?..
— Еще? — Володька удивленно обернулся к нему, зашелестел страницами. — Вальс «Ласточки»… Представьте деревню…
— Не объясняй, — попросил Олег.
И верно — объяснений не требовалось. Мелодия потекла прозрачная, как родниковый ручеек, и была такой выразительной, что я сразу увидел на крутом берегу под наползающим пологом туч свою деревню и ласточек, стрелами перелетающих до первых капель дождя через дорогу — из-под стрех низких крыш в прогалы крытых соломой риг.
— Володька! — Олег, дождавшийся конца, стремительно подошел к Елагину. — У тебя талантище!
— У меня? — Володька вспыхнул. — Ты догадался, что…
Олег кивнул и зашагал по свободному пространству комнаты, поминутно поправляя руками и без того послушные волосы. — Правда, я не судья, — доносился его явно взволнованный голос. — Я до сих пор любил одну музыку. Громкую, что ли? Вот такую… — Он надул щеки, по-дирижерски взмахнул рукой. — Ту-ту-ту-тум!
— Лист! Венгерская рапсодия! — радостно воскликнул Володька и тут же повторил на пианино гулкие, призывные аккорды. — И это тебе, наверно, нравится? — Он, как я теперь понимаю, сыграл начало Революционного этюда Шопена.
— Точно! — кивнул Олег.
— И это?.. И это?.. — Володька одну за другой вспоминал патетические фразы из Бетховена, Рахманинова, Чайковского. — Но Олег! Это музыка богов! Как до нее подняться? Я даже играть ее не могу… Только кусочки…
— Не знаю… — Олег пожал плечами. — Но и в твоей музыке что-то есть. Я чувствую, вижу…
— Ты видишь?!
— Да… — Олег задумался и будто усомнился в верности своих слов. — А ну, сыграй еще что-нибудь!
— Еще? — Володька тотчас же повернулся к пианино. — Но это тоже лирическое… Вроде танго… «На катке» называется. Я ищу под эту музыку слова… Без «их непонятно. — И вдруг вскочил. — Слушай, Олег! Ты же мастак на стихи! Попробуй сейчас что-нибудь подобрать! А? Вот и проверим, как музыка доходит…
— Хм!
Олег усмехнулся, но, когда Володька проиграл нехитрую мелодию, попросил повторить, потом помычал ее для себя и вдруг поднял голову:
— Верно! — Володька аж подскочил на своей круглой табуреточке, ударил по клавишам: — …А морозный воздух свеж и чист… чист… М-да!
— Что ж ты загрустила? — осторожно помог ему Олег.
— Друг любимый, милый, — радостно подхватил Володька.
— Почему весь вечер ты молчишь? — закончил Олег.
— Верно! Верно! — Володька схватился за голову, потом кинулся к Олегу обниматься. — Ох, как верно!.. Я об этом и думал, когда сочинял, — об Ирке, о катке…