— При чем тут Ирка? — Олег сразу скис.
— Не Ирка! Пусть не Ирка! — вскричал Володька. — Это я просто так — вспомнилось… А потом — знаешь? — я где-то читал, что всех поэтов и композиторов всегда вдохновляли женщины… Шопена — Жорж Санд, Петрарку — Лаура. Стой! А ты-то сам, когда эти стихи складывались, тоже кого-нибудь про себя видел?
— Никого… Просто так, — растерялся Олег, густо покраснев. — Честное слово! Я вообще… Да разве это стихи?
— Стихи! — горячо уверил Володька. — И они мне нравятся. Так что я тебя умоляю: закончи их — будет песня… Наша песня!.. Эх, Олег! Мы с тобой вообще можем такое, что… Не хотел я тебе сразу все выкладывать, а теперь скажу… Я почему от дяди раньше срока удрал? А у него там даже моторная лодка есть… Заболел! Сходил в парк, а там школьный ансамбль выступает — оркестр, танцоры, певцы… Такие же, как мы, ребятишки, понимаешь? А что выделывали? Сотни зрителей — и сплошное «бис»! А мы что? Хуже? Одним словом — заело: надо их переплюнуть! Сразу припомнил, кто у нас играет — со мной же в музыкалку ходят! Вот список… А теперь прямо грежу… Наша сцена, зал — битком… Я уже выходную песню для оркестра придумал! Вот… — Володька скомандовал себе взмахом руки и не своим, торжественным голосом пропел: — Дорогой товарищ зритель! Перед вами в этот час… выступает… — Володька перевел дыхание. — Дальше слов нет — ты придумаешь…
— Я?
Олег усмехнулся, но спорить не стал. По-моему, он, как и я, смотрел на Володьку оторопело, даже с испугом: этот ли щупленький с виду мальчишка, которому, глядя на его вечно облупленный нос, ненадежную, совсем еще цыплячью шейку, не дашь и его пятнадцати лет, — неужто он, этот тихий, незаметный в школе Елагин, способен на такую душевную бурю?
Олег — почти на голову выше — подошел к Володьке и бережно обнял его за плечи.
— Ты, Володька, талант. Мне это ясно. Но что я за ценитель? Знатокам свои вальсы сыграй. Понимающим…
— Олег! — Володька, вытянулся, аж сжал кулаки. — Ты не так меня понял! Разве я из-за этих вальсов болею? Тьфу на них! Я их столько порвал: нынче нравятся — назавтра дрянь! Я и эти порву!
— Не смей! — Олег положил свою крепкую руку на нотную тетрадь.
— Нам оркестр в школе нужен — вот так! — Володька чиркнул по тоненькой шейке ладонью. — Скукотища у нас — мухи мрут. Каждый только в свою дудку дует. А мы можем такое!.. Можем всех растормошить, за души взять… Чтобы жить красиво, дружно, ладно… Все б за это отдал! Вот смотри: тут… — он вытащил откуда-то еще кипу нотных листков, — тут я написал оркестровку лучших современных песен — для мандолины или скрипки, для гитары и даже балалайки. Бери и играй! Тут попурри из вальсов Штрауса и Вальдтейфеля. Их все любят. А я лучшие выбрал и в один соединил — мертвый затанцует! Эх! — Володька отыскал и еще какую-то толстую тетрадь, но тут же ее отбросил. — Только кто мне поверит? Я ребят играющих уже обошел. Они на смех меня подняли. «Фантазер!» А один даже брякнул: «Что? Себя показать захотелось?»
— Это кто же? — Олег нахмурился.
— Неважно… Только точно тебе говорю: если б ты за них взялся, за этих ребят, раскачались бы. Тебе верят, знаю…
— Эх, Володька! — Олег снова обхватил его за плечи. — Если б так! Я, конечно, помог бы… Но ведь тут не в атаку ходить на «бетонников»… Тут играть надо уметь. А я что? Для себя на мандолинке пиликаю…
— Но ты ноты знаешь, я помогу…
— Нет! — Олег замотал головой. — Не по мне это! Вот стишков я тебе накропаю — сколько надо, только ты не болтай, что мои: это ж так — чепуха, безделушки. А насчет оркестра — в школу пойдем, поговорим с директоршей. Она, по-моему, за эту идею схватится… — И Олег протянул Елагину руку. — Ну, бывай! Мы побежим: дома дел по горло, мать серчает.
Но Олег задержался в дверях — широко улыбнулся Володьке, взметнул руку лопаточкой:
— Пока! И за вальсы спасибо! Так в ушах и звенят!.. — А шагая по картофельным полям прямиком к нашей улице, вдруг воскликнул: — Интересно все-таки жить!.. Чую, скоро что-то случится… Что-то ждет и нас — чую!.. Пора уж! Не маленькие!
Олег ждал нового школьного года как никогда. Ждал и я, но с безотчетно растущей тревогой. Во-первых, нас стало вдвое меньше. Учителя, одноклассники как бы приблизились ко мне, ощущались отчетливее, как и те тревожные события, что надвигались на нас.
Мои слабости лучше всех вызнал Олег. Но он если и подтрунивал надо мной, то только наедине. А на людях даже прикрывал от возможных насмешек. Опаснее был Зажигин. Тот с глазу на глаз, наоборот, прикидывался милым, покладистым парнем, но стоило попасть с ним на люди, оборачивался бесцеремонным и злым насмешником. Его, по-моему, побаивались все. Для Зажигина и жизнь и школа были только спектаклем, где все перед ним разыгрывали роли. Все-то надо было Николаю проверить на зуб, на прочность, понасмешничать, особенно над тем, с чем соглашались все. Он и отца родного не щадил: