Вот тут, не успел Хаперский повернуться к Чечулиной, Зажигин и дал себе волю.
— Простите! — воскликнул он в тон Аркадию. — Почему вы сперва не спросили у Хаперского о здоровье папочки? Он без этого не человек!
Наши взгляды скрестились на Елагиной. Она, опустив голову, медленно прошла к столу и присела, подставив руку под подбородок.
— У вас всегда так?
— Бывает и хуже! — Хаперский уже забыл о деланной вежливости. — Я терпел, пока был Георгий Михайлович. Зачем его этим волновать? Сейчас перед вами во всей красе блеснул Зажигин. А вы думаете, Пролеткин лучше?
— Лучше Хаперского?! — Зажигин не дремал.
— Видите? И говорить не дают. Что ж, не буду. — Хаперский сел.
— Наконец-то догадался! — Зажигин входил в раж.
— Нет, почему же? — Елизавета Александровна повернулась к Аркадию. — У вас наболело. Пожалуйста, выскажитесь. — И постучала ладошкой по столу. — Прошу потише. Говорите! Смелей!..
— Не стоит! — Аркадий махнул рукой. — Здесь не стоит.
— Здесь его Пролеткин по этой… забыл, как она…
— Вы слышите? — вскочил Хаперский. — Позорят! А Пролеткин лишь усмехается!
На щеках Олега заходили желваки. Но голос свой он будто подморозил.
— А у Зажигина своя голова на плечах. Думаешь, глупее некоторых?
— Не равняй меня с ним! — Аркадий дал петуха. — Таких наказывать надо.
— Его жизнь накажет.
Олеговы слова прозвучали так увесисто, что даже Зажигин приоткрыл рот.
— Постойте, постойте! — Он все же лениво поднялся. — Меня тут судят, распинают. Такой-сякой, немазаный… Я, конечно, виноват, что свиноват… — ворчал он под нос, подыскивая слова поядовитее, и вдруг сверкнул очками: — А кто меня воспитывал?! Ха-ха! Нет, я серьезно! Ты, Хаперский? А должен бы! Как образцово-показательный мальчик. Где ж твоя сознательность? — И Николай как нищий поклонился Елагиной. — Прикрепите к Хаперскому… На воспитание… Нижайше прошу… Прикрепите…
— Тебя Пролеткин воспитывает, — буркнул Хаперский.
— Как можно, Аркашенька?! Пролеткин груб. Он, вам известно, и выпорет еще… А вы такой воспитанный… Ой, не могу! — От смеха Зажигин задохнулся и упал грудью на стол.
— Разрешите уйти? — Хаперский выставил на парту портфель.
— Нет. Зачем же? — Елагина словно только очнулась. Она встала. — Вы все сейчас были очень смешными, — сказала, усилив свой неустойчивый голос легкими кивками головы. — И я, кажется, поняла, отчего эти страсти. И не страсти, а извините меня, страстишки… Каждый уже личность, а коллектива нет. Вам стало тесновато в классе. Нужна пошире арена действия. Ну не беда! У вас будет своя комсомольская ячейка. Завтра как раз и соберутся те, кто подошел по возрасту… Да, чтоб не забыть… Если не Олег, то кто составит список?
— Олег! — раздалось в один голос.
— Вы вступили на замечательный путь, — переждав шум, закончила Елагина. — Путь, недоступный раньше отцам. У вас все возможности стать не только умелыми специалистами, но и людьми высокой культуры, и — самое чудесное! — людьми тончайшей культуры души. И ими вы станете! Непременно! Было бы желание.
Впервые из класса выходили без толчеи. И по лестнице никто не скакал. Олег на улице от избытка чувств растягивал шаг, насвистывал себе под нос. Чтобы растормошить его, я вспомнил:
— Хаперский-то как на тебя, взбеленился!
Олег, словно щитом, отмахнулся портфелем:
— «Мнение людей, мною презираемых, мне безразлично», — латинское изречение. В словаре иностранных слов обнаружил. А еще у Данте здорово сказано, в книге «Ад»… Надо ее достать. Маркс оттуда выбрал себе девиз: «Следуй своей дорогой, и пусть люди говорят что угодно». Здорово?! Только как дорогу верную выбрать?
Я долго переваривал его откровения. Олег уплывал еще дальше от меня, хотя и насвистывал рядом. И я все-таки свел растрепанные мысли в прямой вопрос:
— А есть для тебя эти… непрезираемые? Ну кого ты хоть капельку уважаешь?
— Что?! — Олег оторопело уставился на меня, но вскоре его острый, с суровинкой взгляд потеплел. — Я тебя уважаю, Василий… Ты без подделки, без фальши. Только робкий. В себя не веришь… — И Олег, не оглядываясь, зашагал дальше.
Утром мы отправились в школу порознь, промолчали все уроки, и, только когда остались одни пятнадцатилетние, Олег двинул меня локтем в бок, подмигнул, как бы вызывая побороться. Но тут Елизавета Александровна ввела в класс узколицего длинного парня с оборонными значками на поношенном пиджачке.
— Вот! — Она усадила гостя за учительский стол. — Игорь Глубоков, секретарь комитета комсомола. Пришел побеседовать…