Все заулыбались. Игорь был заводилой на школьных вечерах — отбивал вальс-чечетку, выступал в роли Пата. Он и тут, едва присев к столу, уже встал — свечой.
— О чем же беседовать-то, Елизавета Александровна? Они давно догадались, зачем оставлены. Пусть добывают рекомендации: от комсомольцев — три, а партийная за две… Уставов всем не хватит. Дам на троих. Изучайте, только верните в целости. Вот и все! Да!.. Чуть не забыл! Сегодня первое поручение. Мы отвоевали комнату под военный уголок. Ее надо вымыть и оформить. Пошли?
— Пошли!
Олег первым вылетел в коридор. А мне почему-то не хотелось подниматься. Я вышел последним и тут же услышал голос Пролеткина:
— А стрелять мы будем, Игорь?
— Вступай в кружок ворошиловского стрелка. Тебя как зовут? Олег? Тогда под твою ответственность: спроси всех — не ты один желающий. Можно записаться и в кружок ПВХО, БГТО, ГСО, художественной самодеятельности.
— На самодеятельность надо Елагина. Талант! — подсказал Олег и оглянулся. — Володька! Сюда!
— Пусть Елагин, — утвердил Глубоков. — И еще: смог бы ты завтра поднять ребят на одно дело?
— Смог бы! — не задумавшись, воскликнул Олег и зарделся. — Как, сможем, ребята?
Глубоков рассмеялся:
— Ладно! Потом потолкуем!
Пожалуй, я не видел Олега таким с тех пор, как прыгал за ним по льдинам. Все в нем оттаяло, закипело. Он носился с ведром к водопроводному крану, вырывал, у девчонок тряпки и драил полы, вместе с Глубоковым приволок со склада запыленные щиты с плакатами.
На голых стенах полутемной кладовки появились схемы устройства винтовки и пулемета «максим», разрезы противогаза и блиндажей. Бойцы со стен демонстрировали винтовочные приемы, штыковую атаку, стреляли стоя, лежа, с колена, рассыпались в цепь и строились в разные порядки. А я не находил ни места, ни дела, ни самого себя. Я еле дождался Олега, который, окончив приборку, крутился у схемы с мигающей лампочкой.
— Здорово! — И на улице он был все еще радостно возбужден. — Пообедаешь — и ко мне. Возьмемся за устав. А вечером в читальню — газеты полистаем. Ты одни, я другие. Больше успеем. Глубоков сказал, по международному положению страх как гоняют.
Я не ведал еще, что со мной, и на всякий случай застраховался:
— Меня могут не пустить. Малину к зиме надо подвязывать.
Конечно, к Олегу я все-таки пошел. Мы зубрили устав, потом сидели в читальне. Но как осенняя паутина липнет к лицу, так и ко мне противно клеилось предчувствие недоброго от грядущих дней.
А Олег, собрав наутро нашу компанию, преподнес как праздник:
— Идем в бараки, книги продавать.
— Какие книги? Где их взять? — раздались голоса.
— В книготорге. После уроков. По десятку на брата.
Все приняли эти слова как должное. Один Хаперский тут же повернулся к выходу, сразу всполошив Олега:
— Постой, Аркадий! Еще не договорились! Глубоков сказал, чтоб все пошли…
— Ему и объясню, почему не могу с вами идти. — Аркадий вырвал руку. — А приемчики эти оставь! Не у себя на улице… — И ушел.
Олега, видно, не спасали мудрые изречения из словаря иностранных слов. Он весь сжался, готовый кинуться за Хаперским. Но тут, теребя батистовый платочек, подала взволнованный голосок Чечулина:
— Я тоже не могу, Олег… Занятия в музыкальной школе. И вообще…
— Иди ты! — Олег чуть не выругался. — Иди тоже к Глубокову! Все бегите! Все! Отнекивайтесь!
— Олег, Олег! — на нем почти повис Володька. — Не надо так… Пусть Ира уходит. Я ее подменю…
— И в комсомоле подменишь?
Олег уже готов был весь гнев выместить на Володьке, но между ними вдруг прошел волчком обиженный ростом, но юркий, как воробей, Ленька Стецкий.
— Эх, полным-полна коробушка, есть в ней ситец и парча… Короб мне, Олег. Без него не торгую… Эх!..
В классе Ленька большей частью пребывал в гордой меланхолии. Если и подтрунивал, то только над собой — пел на мотив «Семеро зятьев»:
— Было у матушки семеро сынов…
Перечислял всех своих старших братьев и грустно замыкал куплет на себе:
— Алешечка-крошечка родился, как сверчок…
И сразу вспоминалось: на сцене Ленька прыгучим мячом летает с рук на руки своих рослых, сильных братьев: все они с детства занимались акробатикой, выступали на заводских вечерах и даже у нас в школе. Все Стецкие успели выучиться, работали на заводе мастерами, технологами. А Ленька, казалось, мечтал лишь об одном — как бы не затеряться в людской толпе. Потому нет-нет да и заставлял класс ахать от изумления: то вдруг растянется в шпагат, то стойку на руках над лестничным колодцем сделает. Ну а тут ему показать себя сам бог велел: Ирка смотрела — Ленька и помирил всех веселой выходкой.