И так день за днем. И никто на это Зажигину ни гугу. Даже Олег, Вот тогда впервые и подошел ко мне Хаперский. Отозвал в сторонку, улыбнулся на свой манер — одними уголками губ, заботливо застегнул на моей рубашке пуговку.
— Ты еще терпишь Зажигина? У тебя завидный характер. И вообще ты интересный парень. А почему бы и тебе не вступить в комсомол? Отец рабочий — анкета в порядке… Хочешь, дам рекомендацию? В институт пойдешь, в армию — взгляд на тебя другой.
Больше всего я обрадовался, что обойдусь без Олега, и до самого собрания не говорил ему о поданном заявлении, но, вызванный к красному столу, в зале, кажется, только и видел одного Пролеткина. Он сидел с Володькой, подложив под себя ладони, и следил за моими ответами. Когда предложили голосовать, выкрикнул с места:
— Почему не вступал раньше?
Я приготовился и к этому.
— Не считал себя достойным!
После собрания Олег ко мне не подошел, куда-то исчез с Володькой. Зато Хаперский долго тряс мою руку и оглаживал на мне рубашку.
— Видишь? Все в порядке. Поздравляю…
Мы вместе с ним возвращались домой. Я, кроме Олега, других попутчиков еще не знал и поневоле думал о нем: «Почему исчез?» И Аркадий, видно, его же вспомнил:
— Идем вдвоем, а между нами третий. Правда? И мы о нем думаем. Зачем? Разве можно понять другого человека? Он ведь и сам себя толком не понимает, а то, чем хочет казаться, еще не он сам — одна видимость. Попробуй загляни кому-нибудь в душу — тьма! Я иногда иду по улице и пытаюсь влезть в шкуру первого встречного. Любого… О чем он сейчас подумал? Каким видит мир, меня? Бр-р! Страшно становится! Никто, кроме себя самого, никому не нужен. Мы не ближе друг другу, чем звезды. И не сблизимся никогда, как бы ни пытались. Можем лишь утешаться иллюзиями. А трезво глядя, на перемены в людях, как и в природе, нужны целые геологические эпохи. М-да…
Аркадий споткнулся, замедлил шаг.
— Я почему так разговорился? — закончил, помолчав. — Тебе, по-моему, можно выкладывать все. Ты не болтун, не сплетник. И ты все вбираешь в себя, как губка. С тобой удивительно легко. И я понимаю, почему Олег в тебя вцепился… И точка! Больше я о тебе ничего не знаю. И расскажи ты мне о себе — не поверю. Каждый нам полезен на время, да и то понемножку. Но целиком рассчитывать приходится лишь на себя.
Меня леденили и его ровный тон, и риторика, и его трезвость. А может быть, я еще переживал происходящее на собрании или жалел, что рядом нет Олега. Я молчал. И Аркадий, прощаясь, нахмурился:
— Все, конечно, Олегу передашь? Знаю. А нет — он сам из тебя что надо вытянет. Тогда скажи ему, что и Хаперский не дурак. Смеется тот, кто смеется последним.
Но Олег наутро ни о чем меня не спросил. Даже о собрании не вспомнил. А Аркадий подошел ко мне в большую перемену.
— Ты не сердишься? — спросил, ласково заглянув в глаза. — Я что-то плел вчера несусветное. Настроение было паршивое. А вроде не с чего… Так — чепуха. — И зашел с другой стороны. — Теперь я попрошу тебя об услуге. Даже не я. Никогда никому не кланяюсь, чтобы не быть зависимым. Наша директорша. Вот ее адрес. Ты не мог бы завтра подойти к ней часам к двенадцати? Надо что-то перевезти или перенести…
— Что ж? — Он застал меня врасплох. — Если надо…
Я понял как следует, куда приглашен, только на уроке, когда мне вдруг улыбнулась своими синими глазами Ирина Чечулина.
Соседством с ней я и тяготился и дорожил. При каждом движении Иры меня точно ветерок овевал — то теплый, то леденящий. Вокруг нее даже воздух казался другим.
Разглядывать Иру я не решался, но видел ее и не глядя: как слепой — по тихим звукам и тончайшим колебаниям воздуха вокруг нее. В шерстяном сарафанчике с белоснежной блузкой, она входила в класс со сдержанной улыбкой и всегда протирала парту замшевой тряпочкой. Мальчишки не стреляли в нее из резинок. Девчонки охотно прогуливали ее, как королеву, по школьному залу. Иру оберегали от школьной суеты, от лишних поручений. Это для нее ходил на руках по партам акробат Ленька Стецкий. Перед ней щеголял Хаперский важностью, солидностью манер. А о Володьке Елагине и говорить нечего. Тот подкладывал Ире на парту цветы, на уроках рисовал ее силуэты. По переменам наигрывал на пианино свои вальсы и песенки и не скрывал, что посвящает их Ире.
Олег как-то намекнул Володьке, что неудобно видеть такое его преклонение. Елагин лишь улыбнулся:
— Почему же? Мадоннами на картинах, не стесняясь, любуются? А здесь живой шедевр!
— Так уж и шедевр, — усмехнулся Олег, но спорить с Володькой не стал.
Даже Зажигин не подтрунивал над Володькиным чувством. Он только взял за правило извещать его время от времени: