— А Ира в зале… Топай туда…
— Да? Спасибо. — И Володька «топал».
Двухэтажный дом, где жили Чечулины, стоял на главной улице в старой части города и был почти ровесником городского кремля.
Над заколоченной парадной дверью держались на каменных выступах остатки просторного балкона с полуразрушенной железной оградой. Узкие окна, забранные на первом этаже решеткой, глядели из глубоких каменных ниш. Дом был припудрен, подрумянен, но старческие пятна, то ржавые, то серые, проступали на нем и сквозь свежую косметику.
Под каменной аркой с обшарпанным боком я прошел во двор, забитый почерневшими лачугами и сараями, по узкой лестнице поднялся в коридор с рядом дверей на одной стороне, тихо постучал в угловую и отскочил — так резко она открылась и стукнула меня по руке.
— Мамочка! — мелькнула белая блузка Иры, ее испуганные синие глаза. — Тут пришли…
И тогда из одной двери ко мне сразу вышла наша директорша с ножом и сковородкой в руках, а из другой Хаперский.
— Василий? — Он пожал мою руку и вяло улыбнулся директорше. — Это он. Протасов… Я вам рассказывал. — А мне нехотя объяснил: — Все сделано уже. Без нас обошлись.
— Так мне домой? — Я растерялся.
— Нет, нет! Не так дорога помощь, как охота помочь. Заходи! Милости просим! — Директорша прикрыла за мной дверь и спохватилась: — Осторожней! У нас паркет. Вот шлепанцы — надень прямо на ботинки. Я всех, кто приходит, прощу. В Москве, в Шереметьевском дворце подглядела. Там паркет из редких пород дерева. Вот посетители музея и надевают шлепанцы, чтоб этот драгоценный пол не царапать. У нас хоть и не драгоценный, но все-таки.
В просторной комнате, залитой солнцем, игравшим на блестящем, заласканном полу, я увидел похожие неуклюжие шлепанцы на ногах Аркадия. А на Ире и на ее старшей сестре Раисе, пышной и кругленькой, с коротко подрезанными, подвитыми с боков локонами, были домашние тапочки. Посреди комнаты стоял просторный овальный стол, накрытый белой скатертью и окруженный старинными стульями в белых чехлах. В открытую в спальню дверь виднелась сияющая такой же белизной кровать. Все остальное в квартире было темного цвета — и старинный буфет, и комод с безделушками, и оправа тяжелого настенного зеркала.
— Садитесь! — Олимпиада Власьевна сдернула со стола нарядную скатерть. — Ира, принеси другую. Сейчас будем кушать… Вот из-за него, из-за этого стола, вас и потревожили, — объяснила она. — Чего мы, женщины, смыслим? Думали, его и впятером не унести. А зятек будущий расстарался — один на горбушке перетащил.
Раиса жеманно передернула плечами и отвернулась, директоршу разобрал смех:
— Чего ты? Не я ж придумала? Сам в зятьки набивается. Надо же! — она всплеснула полными, по локоть оголенными руками. — Я же его к дому привадила, а теперь впору отучивать. Вишь, до чего додумался? Райку в горком стал вызывать по делу и без дела — вроде бы советоваться. А самому — только бы глаза на нее пялить. — Она вздохнула: — Чаю, пустые хлопоты. Не по мне этот ваш Тимофей Синицын… — И уже сердито вскинулась на старшую дочь: — Кого он удивил, взвалив на себя «погорельцев»? Как будто без него не управились бы с ними. На тебе — выскочил! В пику всем! Кто много на себя берет, тот быстро и ломается… Э, да что о нем говорить!
У меня странно двоилось в глазах. Я видел Олимпиаду Власьевну, стоявшую перед нами в просторной домашней кофте, небрежно выпущенной поверх легкой юбки, — мягкую, пышную, свободную в движениях и словах, а на нее как бы наслаивалась другая, школьная Липа Березовна — в строгом черном костюме мужского покроя, неспешно и тяжело ступающая, с властно вскинутой головой. В школе она говорила медленно, будто процеживала каждую фразу, От этого слова казались тяжелыми, как камень, от них хотелось увернуться. А тут, дома, ее голос играл свободой, легкостью простонародной речи — был и ворчливым, но и певучим, даже воркующим. И я никак не мог совместить эти два образа нашей директорши.
— Кушайте, кушайте — потчевала она. — Не притворяйтесь, что не хотите. Люблю угостить!
Заметив, как я робко, с оглядкой орудую вилкой, она заглянула в мои глаза, участливо спросила:
— Родители-то, поди, деревенские? Я сразу догадалась. А ты не робей! Я ведь… как тебя — Ваня? Ах, Вася! Я ведь сама с Рязанщины, с Мещерской — слышь? — стороны. В лаптях ходила, лаптем щи хлебала… Олимпиада Власьевна! Вот ведь именем наградили! Липа Березовна и то лучше — знаю, что так меня кличете. Так вот, Вася, и быть бы мне мочальной липой, из которой лапти плетут да веревки вьют. Ан не на ту напали. Муж-то хоть и был грамоте обучен, да к земле прирос. Винище хлестал, на меня замахивался. И так мне обрыдла вся эта житуха, что я девчонок в подол да в город. Тут у меня сестра старшая на заводе, до сих пор к станку как приклеенная. А я с завода да на рабфак. Потом в институт. Подрабатывала как могла, и там и сям, и правдами и неправдами. И шила, и дрова выгружала, и почтальоншей бегала, и курьером при исполкоме. Да, за всякую работу бралась. И училась. Ирку-то, младшую, везде за собой таскала. Ну и девок, конечно, не щадила. Время не давала попусту разбазаривать. Приходилось, била их, за космы драла. Нервы-то не железные. А теперь — что ж! Теперь ничего. Раиса уже в институте. И Ирка через год аттестат получит. Кончат учебу — пусть живут как вздумают. А сейчас никакого послабления не дам. И никому не дам! — Она выпрямилась за столом, погрозилась нам пальцем. — Школа не клуб, не место для потехи. Есть программа — учи по ней и ни шага в сторону. Она к чему только не ведет, самовольщина-то! Всего нагляделась!