Ира сидела спокойно, как на уроке, положив руки на стол, и слегка улыбалась. Раиса усердно намазывала масло на хлеб. Хаперский вяло ковырялся в тарелке. И я, отложив вилку, слушал слова директрисы, тоже, казалось мне, будто раздвоенные. Но Олимпиада Власьевна внезапно умолкла, изумленно уставилась на меня.
— Ты что же не ешь-то? Как тебя? Ваня? Вася? А, понимаю! Тебя обстановка убила. Не моя это, милый. Откуда мне такую нажить? Знаешь, чей это дом? Господина Мануйлова, директора завода. Ваша литераторша Елагина им владела. Тут сейчас все на клетушки разгорожено. А раньше хоромы были. С залом для балов, садом, с конюшней. Ваша Елизавета Александровна в это самое зеркальце, наверно, перед балом и смотрелась. — Олимпиада Власьевна скривила губы, поиграла ножом. — Вот… А теперь я тут живу! Лапотница из Рязани… До нас один инженер занимал эту квартиру, да то ли проворовался, то ли и того хуже — в общем, имущество его описали. Да куда эту рухлядь девать? Вот мне, как премию, и отдали. — Она разговаривала почему-то только со мной. — Трудиться надо, Васятка! Сейчас нашему брату все по плечу. У тебя отец-то кто?
Она приготовилась слушать — оперлась пухлой щекой на ладонь. Но в это время в дверь постучали и Раиса, выйдя в прихожую, так же, как Ира, вскрикнула:
— Ой, мама! Пришли…
— Чего мать поднимаешь, коли гость к тебе, — усмехнулась Олимпиада Власьевна, выйдя следом. — Милости прошу, Тимофей, по батюшке-то забыла… Ой, куда, куда? А шлепанцы?
Я невольно, как в школе, встал навстречу бывшему учителю. Он только кивнул нам — с беглой, слегка смущенной улыбкой. И тотчас повернулся к директорше:
— Простите, я на минутку, Олимпиада Власьевна, — сказал, машинально заталкивая ботинки в подброшенные ею шлепанцы. — Парашютную вышку открываем на стадионе. Может, Рае интересно?
— А чего там интересного? — возразила Олимпиада Власьевна. — Прыжки эти в кино видали. А в праздник авиации на лугу поросят на парашютах сбрасывали. Позабавнее, пожалуй. А там у вас толкотня, мужики пьяные… Впрочем, Рая сама все решает.
— Как, Рая? — с надеждой спросил Тимоша.
Рая ответила скучноватым тоном:
— Нет. Мне надо читать…
Синицын покашлял в кулак, потоптался в шлепанцах у входа, невесело улыбнулся:
— А мне надо идти… Служба… До свидания…
— Заместителей куча! Зачем самому лезть? — Олимпиада Власьевна возвратилась к столу. — Ну, хватит разговоров. Послушаем, как наши девочки играют. Кто первой? Ты, Ира!
Но тут снова постучали, и Ира вышла. На этот раз она не позвала мать: из прихожей донеслась приглушенная скороговорка Володьки Елагина:
— Я билеты взял в кино. Через час. Сбеги, а? А это — тебе. Танго. О катке. Помнишь?
— Ира! — Олимпиада Власьевна оперлась ладонями о стол, встала и тяжелой, как в школе, походкой направилась к ним.
— Что за переговоры через дверь? А, это вы, Елагин? Я ж вам говорила…
— До свидания, Олимпиада Власьевна! — Володька с силой захлопнул дверь.
— Горазд, видно, свиданья назначать, — усмехнулась Олимпиада Власьевна, возвратясь в комнату и присев на диван. — Дай-ка, Ирочка, сюда. Что он там тебе принес?
— Но, мама… — Ира прижала к груди бумажный рулончик, перевязанный голубой ленточкой. — Это ноты.
— Дай сюда! Дай! — Липа Березовна властно протянула руку. — Еще подумают, что у вас с ним шуры-муры. Что ты сама его приваживаешь. — Олимпиада Власьевна схватилась вдруг за сердце и притопнула ногой. — Дай, говорю! Не заставляй волноваться! Вот так… — Она овладела Володькиным подарком и приподняла его за ленточку. — Черт-те что! А? Как, Ваня?.. Вася? Посмотри, Аркаша, чем парень в шестнадцать лет занимается! Что у него на уме? Вот она — привычка к легкой жизни! По наследству передается! Ленточкой перевязано! А? Прочти-ка, Раиса, что он там написал. Послушаем… Мне очки долго искать…