— И Володька к Ире забегал, — несло меня по инерции. — Его Липа Березовна не терпит… — А когда Олег снова потянулся к мандолине, я не выдержал: — Это ты себялюб! Ты ходячая идея! Тот тебе неинтересен, этот скучен… А ты знаешь, как Ира Чечулина живет? Нет! А она, может быть, самая интересная… Она…
Плачущая Ира будто снова оперлась о мое плечо — тепло ее рук вновь растопило меня. Я невольно прислонился к стене.
— Ты чего? Это… Что с тобой? — Только тут Олега прошибло. — Что стряслось?
— Ничего! — У меня сорвался голос. — Учи свои форшлаги…
Олег посылал за мной Зойку, сам свистел под окном, но я не отозвался и мать попросил не отвечать.
Все-таки мне помогло, что у Олега выкричался — душа помягчела. Я уснул с вечера и утром встал бодрым. А вместе со мной пробудилось и светлое ожидание.
Олег раньше обычного вышел к дороге, присел на пенек от старого телефонного столба и дал понять, что без меня не уйдет, а завидев меня, пружинисто встал, вместо приветствия выпалил:
— Ты за дело вчера на меня взъелся. Я и верно привык делить людей на интересных и скучных. Интересных — раз, два и обчелся. А я — знаешь? — дал зарок для себя самого стать интересным. Тогда и все со мной не соскучатся. Верно?
Таким Олег был неотразим. Он словно со стороны придирчиво оглядывал себя, выволакивал на свет божий все, что накопилось в душе.
— Я много думал, Васька. Особенно там, на реке, когда отца… Понимаешь?.. Сначала думать не мог. Растянулся на камне и хоть грызи его — тоска звериная. А потом ревел, когда Зойка корзинку стала плести: отец же учил… И вдруг злость взяла. Да что ж я такой за человечишко, если в камни, как муравьишка, забился? Зачем на земле? Для чего? Для кого? Слезы лить? Это и дураку дадено. Отец — тот ясно… Он поздно проснулся от темной жизни. Он сделал свое как сумел. И странно, Васька! Он для меня не умер, а будто заново народился. Понимаешь?
— Приложился к народу своему… — пробормотал я, сразу вспомнив то тяжкое лето.
— Чего-чего? — Олег изумленно воззрился на меня.
— Так в Библии сказано про тех, кто…
— В Библии?! — Олег отшатнулся — будто примерился дать мне затрещину. — М-да! Вон ты куда! Не в попы ли метишь? — Но, видно, слова мои принял на обработку своим дотошным умом, потому что слегка пригорбился, сбавил шаг. Потом сказал задумчиво: — Для меня ты, Васька, интересен! Честно говорю… А вчера я был зол: ты не сказал, куда смылся, и вообще стал скрытничать, прилип к Хаперскому, а теперь вот и в Библию полез. М-да!.. Но ты не от меня, от себя спасаешься. Тебе с собой тяжко… В тебе динамит — чувствую…
— А ты его хочешь взорвать? — Я пытался усмешкой развеять опасные чары Олеговых слов.
— Зачем? — Олег поскучнел. — Ты сам. Или взорвешь панцирь, в который залез. Или… — Он резко оборвал себя на полуслове и жадно впился в мое лицо. — Так что же вчера стряслось?
— Ничего! — Я покраснел оттого, что все вчерашнее превратилось в тайну, мою, неделимую. — Ничего для тебя интересного!
Олег хмыкнул, потом сказал натянуто:
— Меня на лето отрядным вожатым в лагерь берут. Эксперимент: школьник — вожатый. После уроков в горкоме семинар, потом репетиция оркестра. Приходи в школу к концу второй смены. Ладно? Мне очень важное надо тебе рассказать. — И, ускорив шаг, Олег скрылся в школе.
Я вошел в класс уже со звонком. Первой увидел Ирину. Она сидела на своем месте, как обычно, чему-то улыбалась и протирала тряпочкой парту. Вскинув на меня глаза, Ира чуть приметно прищурилась и как ни в чем не бывало взялась за свое. А с двух сторон меня ощупывали две пары непохожих глаз. Хаперский, встретив мой взгляд, приветливо кивнул. Олег поспешно возвел глаза к потолку. Я сел и стал ждать тайной встречи еще с одним взглядом — из вчерашнего. И вдруг Олег двинул меня коленом.
— А вы, Протасов, в небесах сегодня витаете, — донесся от стола глуховатый голос Деда. — Весна заморочила?
Класс загоготал, а я снова взглянул на Иру. Она не смеялась.
Подглядывать за ней и дальше я не решался, и весь урок бесцельно чертил карандашом в тетради, поймав себя на том, что, умей рисовать, как Володька, тоже изукрасил бы Ириными силуэтами немало чистых листов.
Вечером я нашел Олега в актовом зале. Он ждал меня и сразу спрыгнул со сцены, где вокруг пианино расположился новорожденный оркестр.