— Ты посиди тут. Лады? Мы малость уже сыгрались… — И вспрыгнул обратно.
— Сначала? Да? И-и-и… — Взмахнув руками, Елагин мягко опустил их на клавиши.
И разом с ним два баяна, две скрипки, две мандолины, гитара и балалайка — все это и называлось оркестром — не очень стройно взяли мелодию:
Звучала только музыка, но я знал слова песни, они снова вернули меня ко вчерашней тайне — к Ирине.
Шлифуя оркестровку, ребята спорили, искали, кому и когда эффектнее солировать. А я пребывал в своих грезах до тех пор, пока от сильного толчка не стукнулась о стенку дверь, а из сумрака возникло круглое лицо директрисы.
— И ты здесь? Зачем?! — прошептала она устрашающе и, оттолкнув меня в грудь, заспешила на сцену. — Что тут творится? Что у вас творится, спрашиваю?!
Последней тренькнула Олегова мандолина. Жестокая тишина будто схватила за горло, взгляды ребят, избегая директоршу, заметались от Володьки к Олегу.
— Добрый вечер, — Олег встал. — Что вы хотите?
— Я «что хочу»?! Хорош вопросик! Да я тут всего-навсего директор.
— Конечно, — Олег кусал губы. — Но у нас репетиция. Понимаете? Если можно, не мешайте.
— Кто старший? — директорша резко вскинула голову.
— За старшего я, кажись. — Зажигин, скребя затылок, лениво вывалился из-за кулис. — Год в пятом сидел…
— Зажигин! Прекрати! — дернулся Олег и нехотя объяснил директорше: — Старших нет. Понимаете ли… Самодеятельность…
— Скорее самонадеянность! Кто с вами из учителей?
— Никого. Мы сами. Поверьте — у нас получится.
Олимпиада поджала губы, опустилась на стул.
— Ну что ж — потешьте! Послушаем!
— Но я же объяснял. — Олег передернул плечами. — Мы пока репетируем. Без посторонних… Потом и вас пригласим.
— Ах, пригласите? И за то благодарствую! Со сцены гоните, в зале посижу. — Служебный голос директорши сменился простецким. — Сидит же там этот… как его? Протасов!
Она прихватила стул и уселась возле меня, у двери. Окружив Володьку, ребята пошушукались, Олег вышел к краю сцены:
— Танго «Воспоминание». Слова наши, музыка наша… исполняем мы, — объявил он, улыбнувшись, и, как только оркестр сыграл вступление, речитативом повел:
Олимпиада Власьевна поднялась, испуганно оглянулась вокруг, словно ища защиты, дверь за ней резко захлопнулась.
— Поздравляю! — Зажигин, злорадно осклабясь, вспрыгнул на сцену. — Теперь Липа Березовна вашу лавочку к ногтю…
— Оставь его, Олег, — Володька встал между ними. — Время дорого, продолжим. Она ведь ничего не сказала. Значит, можно. Что мы, преступление совершаем?
— Эй, скоморохи! — словно ему в ответ гаркнул вдруг от дверей школьный сторож дядя Гаврюша. — Марш по домам! Приказано зал очистить!
Со сторожем ребята дружили. Добродушный лысый старикан жил в каморке под лестницей и, заслышав над головой топот ног в перемену, часовым вставал у соблазнительных для нашего брата перил и строго оглядывал каждого. Имен не знал, различал нас по приметам и повадкам — «длинный», «рыжий», «вертлявый», по ним, когда надо, отыскивал любого. Он мог и в воскресенье пустить позаниматься в школу тех, у кого дома не разгуляешься, лишь бы не сорили. И по вечерам никого не торопил с уходом. Но тут старика как подменили.
— Пять минут сроку дадено, не умасливайте. Велено в зал с вашей музыкой не пущать, — внушал он нам, подталкивая к выходу.
На город, уставший от вьюг, от ломкой мартовской канители, опустился теплый апрельский вечер. В чернильной тьме свежий, еще без единой пылинки воздух ласкался к лицам, затекал под воротнички, бодрил, звал дышать полной грудью. По единственному в городе асфальтовому тротуарчику вдоль шоссе сплошным потоком текла гуляющая публика. Негромко гудел говор, слышался смех.
— Гуляют православные. Весь город на улице. А мы на что вечер убили? — вздохнул Борька Садков, длинный как жердь баянист.
— Да еще таскай, как ишак, взад-вперед эту бандуру, — пожаловался коротышка Ленька Стецкий, присев на футляр с баяном.
— Зря скулите, — проворчал Олег. — Ничего как по писаному не бывает, сдаваться нечего. Я завтра же пойду в горком к Синицыну.
— Дело твое, — усмехнулся Садков. — А я так не играю. Артисту нужно вдохновение…
— На вашем месте я б под Липиным окном серенады шпарил, — подначил Зажигин и дурашливо заголосил, врезаясь в толпу гуляющих: