— Васька! Завтра надо мотать за черемухой…
Поплетешься нехотя и вдруг ахнешь: за ночь расплескалась по веткам белыми хлопьями колдовская кипень!
Но до цветения черемухи было еще далеко. И Олег шагал к Елагиным деловито, собранно. А для меня в этот день все вокруг стало как-то весомей, объемистей, значительней. Будто я вдруг обрел бинокль и жил сразу в далеком и в близком. Я лишь несмело положил записку в Ирин дневник, а что-то, оказалось, уже переменилось в мире.
Я отчетливее видел фигуры ребят, моментально привыкших к гостеприимной квартире Володьки. И их хлопоты, шум вроде и не касались меня и в то же время входили в душу, как грачиный грай над еще не обжитыми гнездами.
Они репетировали до глубокой ночи. Я все видел и слышал, но думал лишь об одном — как Чечулина воспримет мою записку: «Ира, знай, у тебя есть друзья, готовые на помощь. Только позови! Василий Протасов!» Олег посоветовал мне поставить подпись.
Утром, войдя в класс, я со страхом и надеждой взглянул на Иру. Но все в ней было как обычно. Будто и не прочитала записки.
— Могла не наткнуться, — шепнул Олег. — Ты, наверно, с перепугу записку в конец дневника заложил. В перемену проверю.
Он сумел это сделать и потряс меня вовсе:
— Прочла. Записки нет… Ты не волнуйся. Поговори с ней в открытую.
Но все решилось так, как нам не могло и присниться. В большую перемену ко мне подошел Хаперский, усмехнулся:
— Директорша тебя вызывает.
— Зачем ты ей понадобился? — Даже Олег забеспокоился. И не зря.
Стоило мне приоткрыть дверь в заповедный кабинет, как Олимпиада Власьевна, резко встав из-за стола, впустила меня и закрыла дверь на ключ.
— Это что такое?! — грозно спросила она, высоко подняв мою жалкую с виду записку. — Ты что себе позволяешь? Откуда грезы такой набрался? За кого принимаешь Ирину? Думаешь, у нее от меня секреты? На какую дружбу ты намекаешь? Перед всей школой заставлю краснеть!
Я уже думал, что делать, если ей вздумается и меня таскать за волосы, как своих дочерей, но директорша неожиданно стихла.
— Ладно. Я злая, да отходчивая. — Она бросила записку на стол. — Присядь-ка! Расскажи, что вчера у Елагиных в доме творилось? Как они вас встречали, потчевали? Что за разговоры вели? И почему они мне наперекосяк эту репетицию затеяли?
У меня, наверно, был вид рыбы, выброшенной из воды на берег. Я хватал ртом воздух, но сказать ничего не мог. Олимпиада Власьевна усмехнулась:
— Ладно! Ступай пока! И меня не бойся. Мы поладим с тобой, одним миром мазаны…
3
— Чего копаешься? Скорей!..
В честь начала учебного года — для нас последнего — Олег дожидался меня не на улице, а зашел в дом. В набеленных мелом парусиновых туфлях, в хорошо отглаженных брюках, в голубой футболке со шнурком у ворота, он слегка рисовался и стоял в дверях, как перед строем отряда на торжественной линейке: голова вбок, загорелая шея напряжена. Олег говорил, что там, в пионерлагере, научился видеть одновременно десятки лиц, ловить множество разговоров, чувствовать ребят даже спиной. Возможно, потому и отряд его был столь же чутким и легким на подъем. Не знаю. В те дни я не думал об этом. Я радовался одному: что остался позади месяц моей жизни в этом отряде — под бдительным оком Олега, его вожатого. Он мастерски заманил меня в эту ловушку — столь тонкой хитрости в нем я и не подозревал.
Разговор с Олимпиадой подействовал на меня убийственно. «Бинокль» перевернулся другой стороной, и мир стал снова отдален и мелок. Олег же, когда я описал ему сцену у директрисы, только поморщился.
— Все ясно! Ирка — типичная мещанка, маменькина дочка. Выбрось ее из головы. Ведь объясниться с ней ты не способен? И что это даст? Ее на комитете пора растрясти. Живет, как спящая царевна. Мы до нее еще доберемся!
Я ждал летних каникул, как манны небесной. Из всех выводов Олега о жизни по душе пришелся один: надо, чтоб не было скучно с самим собой. Я и надумал ему последовать: заняться чтением, поизучать шахматную теорию, побренчать на мандолине, которую и мне, по примеру Пролеткиных, купили. Но обнаружилось, что я не способен ни на малейшее насилие над собой, и планы повисли над моей головой роем надоедливой мошкары. Просыпаясь, я вспоминал о них, но стоило выглянуть в сад, как я отдавался привычному времяпрепровождению: грелся подле сарая на солнышке, пока оно еще было нежарким, потом спасался от него в тени, а на ночь распахивал окна террасы и долго слушал, как все засыпает. И не желая того, все чаще думал об Олеге: когда приедет.