Неиссякаемостью затей, своей неугомонностью Олег быстро прибрал отряд к рукам. Надя сама ничего не предлагала, но к затеям других пристраивалась охотно. Сойдутся играть в волейбол — и она спешит на площадку. Затянут песню — поет, самозабвенно покачиваясь. В строй позовут — и это ей в удовольствие. Стоит с тихой радостью в больших и темных, как каштаны, глазах, поджидает команды и словно любуется всеми.
Казалось, чего бы Олегу желать: все б такими послушными были. А он… Опоздает кто-нибудь на линейку, проспит на зарядку, он в первую очередь к Наде: что скажет по этому поводу? Надя замрет в изумлении, с трудом пролепечет:
— Не я ж опоздала?
— Значит, моя хата с краю? Да? Нет, ты ответь: тебе нравится такой поступок?
— Ну, не нравится… — У Нади аж слезы на глазах навернутся.
Нужна хору солистка. Все девчонки умеют петь, нашлись бы доброволочки, лишь позови. А Олег к Наде:
— Попробуй, Топоркова…
— Почему же я, Олег?
— А почему не ты? Объясни.
И Надя запевала.
— Кто играет на пианино? — спросил как-то Олег. — Надо разучить танец.
Все молчат: тогда немногие учились музыке. Олег опять ест глазами Надюшу:
— Почему спряталась, Топоркова?
— Но я ж плохо играю!
— Ты же в музыкальную школу ходишь пять лет…
В конце концов мне стало больно за Надю, и я решил Олега утихомирить. После отбоя, когда все уснули и Олег уселся на свою «вожатскую» койку, подняв к подбородку голые колени и глядя в распахнутое окно — уставал здорово за день, — я перебрался к нему:
— Ты почему придираешься к Наде? Ты несправедлив к ней!
— Она сама несправедлива к себе.
— Это почему же?
— Обкрадывает себя. Живет ниже возможностей… Не на пределе, вся не выкладывается. Значит, в душе копится жирок.
— Это ее право. Если она так хочет…
— А если я не хочу?! — Олег резко повернулся ко мне. — Мне вообще жалко всех, кто живет вполдуши или все, чем богат, тихо прячет в себе «на потом», — так покроешься ржавчиной. А она мне дороже других. Ты это можешь понять? — И залил ухо мое обжигающим шепотом: — Я вожатый. Я чувства свои не имею права ей тут открыть. Да и никогда не открою, наверно. Но и в покое ее не оставлю. Я о ней по ночам даже думаю! Пусть и она обо мне вспоминает. Пусть даже злится…
— Но это эгоизм…
— Нет! Это — честность. Ее я хочу видеть до дна. Пусть и она меня запомнит таким, какой есть. Без прикрас. Поймет — хорошо. Нет — перестану тревожить. Да и то не перестану. Еще неизвестно, сколько в ней сокровищ таится. А что она сейчас? Живет потребителем, в свое удовольствие? Позволяет собой любоваться? Прекрасно! Но знает ли она главное счастье в жизни?
— А ты его знаешь?
— Знаю, Васька. Клянусь! Нет, пока, пожалуй, только чувствую… Эх, разбередил ты меня! Пойдем на речку, искупаемся. Возьму на себя грех. А то не уснуть…
После этого разговора Олег все же подобрел к Наде. Во всяком случае, его придирчивость к ней больше не бросалась в глаза.
Смену Олег закончил с триумфом. Его наградили часами, в заводской многотиражке поместили портрет. И как триумфатор, при лагерных наградах, он и отправился в школу. Казалось, и не думает, куда идет, просто наслаждается прогулкой. Но только за поворотом открылась школа, Олег, забыв обо мне, рванулся вперед.
Когда я поднялся в зал, Олега уже окружила толпа почитателей, и он, крутя головой из стороны в сторону, едва успевал всем отвечать. Из нашего класса лишь трое не поспешили к Олегу: подслеповато щурясь и скрестив на груди руки, уставился на толпу Николай Зажигин, и губы его вспухали от желания сострить; небрежно стоял у окна опять изменивший прическу Аркадий Хаперский, а около сцены красавица Ира Чечулина тешилась своей косой. Все легло в память, как фотография, которой нельзя назначить цены. Ведь через год с небольшим почти половины ребят не будет не только поблизости от меня, но и вообще среди живущих на свете…
Наш выпуск называли особенным, и каждый при этом разумел свое. Дед хвалил нас за прилежание. Новых математических звезд, кроме Олега с Хаперским, в классе, правда, не заблистало, но все, даже Зажигин, заметно выровнялись в ученье, «неуды» стали редкостью. При обходе Дед жаловал уже многие парты, а присев к столу, как перед пиршеством, потирал свои белые руки.
— Ну-с, побеседуем… — И все чаще бормотал в бороду после наших ответов: — Похвально, похвально…
Выпуск славился обилием талантов. На школьные вечера стало опасно опаздывать: зал набивался так, что стояли в дверях. Вечера сделал знаменитыми наш оркестр, о котором после концерта на заводе с восторгом писали заводская и городская газеты.