Олег приходил на все репетиции, помогал Володьке утихомиривать страсти, ибо любая новая вещь рождалась у них в бесконечных спорах: каждый вылезал со своим мнением. В концертах Олег участвовал нечасто. Его избрали секретарем школьного комитета комсомола — приходилось вникать и в жизнь Осоавиахима, и в дела пионеров, и в соревнование между классами за лучшую успеваемость, и бегать день-деньской не только по школе, но и к шефам на завод, и в горком комсомола. А кроме того, он нажимал и на свою «программу-максимум»: изучал немецкий язык, историю партии, конспектировал работы Ленина. Наши с ним прогулки стали редкими. Мне казалось, что он не дает себе и минуты свободной, чтобы забыть о Наде. Только Володька ухитрялся находить щель в столь плотных Олеговых днях и проникать в нее со своими бесконечными затеями. Он регулярно «выжимал» из Олега стихи для новых песен и сумел подбить его еще на одно нашумевшее в городе дело.
Как-то после особенно удачного концерта Володька, совершенно расчувствованный, обнял Олега.
— Эх, Олег, если б не ты…
— При чем здесь я! — запротестовал Олег. — Я в оркестре — ноль!
— Ты — магнит!
— Брось!..
— Какая лунища-то, а? — перевел разговор Володька. — Совсем как в тот вечер…
— В какой? — удивился Олег.
— Эх! — Володька яростно поскреб затылок. — Если б вы ко мне сейчас заглянули, я бы… А, Олег? Надо! Если я очень попрошу? Ну хоть на минуточку!
— Пойдем!
Олег, видно, тоже был размягчен успехом, хотя отчего-то и хмурился. Володька по дороге косился на луну, будто боялся, что ее украдут, ускорял шаг.
Он привел нас в свою комнату, погасил свет и сел к пианино. В окно глядела луна.
— Представьте: так все и было, — тихо сказал Володька.
— Что именно? — удивился Олег.
— Тут, где я, — Шопен, где вы с Васькой — Делакруа, художник. Он тоже революционер, только в области цвета, ты знаешь, конечно.
— Хм…
— А там, у окна, Жорж Санд — представляешь? «Консуэло» читал?.. Света не зажигали. И Шопен импровизировал. Вот это… Вслушайтесь… «Что ты играешь?» — спросила Жорж Санд. «Я хочу передать лунный свет». Лунный свет! Ты понимаешь? Я вчера вновь представил эту картину, и сон долой! Представь нашу школьную сцену. Свет погашен. На сцене ты — подожди, не спорь! Рассказываешь о Шопене, а кто-нибудь в полутьме эту вещь играет… Сдохнут все от восторга.
— Хм! Может быть… Только не я… С меня и так всего хватит!
— Ты! Только ты! Твой голос до души достает. И вообще — ты умеешь увлекаться и увлекать. Вот увидишь, ты загоришься. А я дам тебе книги, поиграю побольше Шопена, чтоб лучше проникся. Эх!.. Сознаюсь! Я сам попробовал передать лунный свет. На слова Фета. Помнишь?
Нет, нет! После Шопена играть свое я не буду. А Шопен — идея не моя. Мать подсказала: провести вечер о западноевропейских композиторах-романтиках — Шопен, Шуман, Шуберт, Мендельсон, может быть, Вебер… Представляешь? В Германии — фашизм, жгут книги, душат культуру, а мы… Нет, ты не можешь отказаться! Мать предложила с этого вечера открыть искусствоведческое общество! Надо только начать. А дальше само покатится.
— Давай книги! — сказал в конце концов Олег.
— Ура! — Володька включил свет. — Ты не пожалеешь, Олег, что убьешь время… А знаешь, кто согласился сопровождать твой доклад на пианино?
— Кто?
— Топоркова. Надя. Она уже готовится. Только почему-то боится тебя. Говорит, ты слишком серьезный и строгий. Ты не против, чтоб и она…
Олег, услышав о Наде, наклонился, будто завязать шнурок на ботинке, буркнул:
— Пусть…
Ручаюсь, ни к чему больше Олег не готовился так старательно, как к докладу об этих романтиках. Переварил горы книг о музыке, переслушал у Володьки груды пластинок, переполнился всем узнанным настолько, что половину доклада написал стихами. Читал их с кафедры, поставленной в углу сцены, при свете единственной на весь зал лампочки, освещавшей его лицо. Он кончал читать, и лампочка гасла, а над пианино зажигалась другая, и в зал лилась созвучная с его речью и настроением музыка.
За клавишами из темноты возникала Надя — с тихой, как шепот, шопеновской пьесой. Олег стоял в затемнении, но они будто играли вместе, в четыре руки. Тишина стояла в зале и после того, как Олег скрылся за кулисами, — так передалось всем навеянное музыкой и стихами настроение. Потом Олега долго вызывали на сцену, но он не вышел, прошипев на заправлявшего всем Володьку: