— Я не артист! Кланяйся сам. Твоя затея…
Он прошел через зал, когда внимание всех отвлекли неизбежные на всех школьных вечерах танцы. На ходу с усмешкой отмахивался от поздравлений. Застыл только перед Зарницыной, возникшей возле него в вестибюле.
— Вот вы какой стали! — звучным голосом сказала она, тряхнув пышными черными локонами. — Штурм унд дранг! Что ж! Поздравляю!
Она будто обволокла его взглядом своих темных туманных глаз, протянула руку.
— Может, наконец и в наш литературный кружок войдете?
— Нет… Не могу…
— Что ж…
Дернув плечиком, она отошла, а Олег очнулся от чар, владевших им весь вечер, — очнулся ради чего-то другого, не менее властного.
— Клара Петровна! — Он впервые сам шагнул за учительницей.
— Да? — Она уже с неохотой обернулась к нему.
— Простите… Но я давно… Давно хотел вас спросить о товарище Першине…
— Что? — Лицо Зарницыной стало холодным, замкнутым. — Это уж вовсе вас не касается! — И вдруг сковала Олега прямым продолжительным взглядом. — Ответьте… — тряхнула утонувшей в черных волнах волос птичьей головкой. — Вы могли бы… гм!.. ну, скажем, полюбив… с первым встречным говорить о своем предмете?..
— Но я… — Олега бросило в жар. — Но вы… Не знаю…
— Только с верным другом. Так? — допытывалась Зарницына. — Вы же дружбы моей избегаете. Не так ли? — Она рассмеялась — весело, но коротко, для того, чтобы стать еще строже. — У меня давно уже и музей и горком просят письма Першина… Нет, они не любовные. Но я их не дам. Они только мне писаны. Понимаете?
Зарницына подержала его под своим непонятным взглядом и, кивнув на прощание, ушла. Олег обмахнул рукавом повлажневший лоб.
— Пф-фу!.. Вот пиковая дама!
Ни Бабой Ягой, ни Цыпой он Зарницыну уже давно не звал.
Кроме ее литературного кружка, выпускавшего интересный журнал, в школе образовался еще и «исторический факультет», где Петр Кузьмич Елагин читал предложенный им курс «От утопии — к науке», от Кампанеллы до Ленина, сделав популярными стихи знаменитого калабрийца:
Да, в ту пору и мне казалось, что наш выпуск особенный. К себе я, конечно, относился скептически. Больше того — тяготился самим собой, боясь всякого коллективного дела, хотя мог быть в нем полезнее многих.
Одно лето все мы увлеклись городками. Пилили их из березовых чурок, очищали кору, срезали дерн с земли под круги и играли от зари до зари. Я не фокусничал, не манерничал, как другие, был сосредоточен, серьезен, стараясь не пустить «в молоко» ни одной биты, и на своей улице стал победителем. Даже Олег уступал мне в поединках.
Но вот по его предложению я согласился быть первой рукой в классной команде на школьных соревнованиях. Я тщательно выбрал биту, пригляделся к кругам, занял позицию и, пока ставили мне «пушку», смотрел в точку, куда должен ударить, чувствовал, как рука наливается силой, и знал заранее, каким будет удар и даже как полетят городки. И точно. Только вышел из круга Олег, я пустил биту — городки стайкой взвились в воздух.
Мне согласно тогдашним правилам за начисто выбитую фигуру биту вернули. Я поднял ее, вытянул в руке и, увидев на кончике городки, снова знал, как придется удар. Я даже Олега не видел. Только его руки, тщательно выкладывающие звезду. И вдруг я оглянулся и увидел вокруг множество людей — по бокам дорожки, у кругов. И рука мне сразу изменила. Бита сорвалась, полетела в сторону, кто-то, спасая ноги, едва успел подпрыгнуть. У меня еще оставалась палка. Я поднял ее, но вместо круга увидел людей, которые все будто заранее подпрыгнули. Палка выпала из рук, я вышел из игры.
— Ты чего? Ты чего? — Олег коршуном налетел на меня. — Команду подводишь.
— Больше не могу… Не хочу, — ответил я и даже впоследствии не мог объяснить ни себе, ни Олегу, почему так получается. Наедине с самим собой я мог быть и остроумным, и вести про себя целые диалоги, в которых легко припирал к стене даже Зажигина. А на людях — куда все девалось?
Может, потому и Олег, и Володька, и другие школьные заводилы казались мне чуть ли не вундеркиндами, что они чувствовали себя раскрепощенно, перед остальными умели раскрыться? А я не мог, не умел и потому считал их особенными. Теперь-то я понимаю, что не выпуск наш был особенным, а время — быстротечные, яркие годы мирной передышки, когда посеянное в революцию, Октябрем, стало давать прекрасные, за душу берущие всходы.