Говорят, что безответная любовь особенно сильна. Анна теперь совершенно ясно осознала, что в ней говорит не одно чувство признательности, — это любовь, настоящая глубокая любовь зрелой женщины.
Пусть у Аразяна есть семья, жена, пусть он любит другую! Не все ли равно? Это не может помешать Анне любить его. Да она просто и не в состоянии побороть своего безудержного влечения.
Что принесут напрасные раздумья над тем, за что и когда она полюбила? Да к тому же любовь не знает раздумий: кто раздумывает — тот не любит.
Случайно или умышленно, Варшамов, как только речь заходила об Аразяне, сейчас же переводил разговор на другую тему. Почему он уклоняется от более подробных рассказов о своем друге? Ведь он так искренне его любит и ценит. «Светлая голова», — не раз говорил Варшамов о Микаэле.
— А у вас, сестрица Анна, чудесное сердце. Заходите ко мне почаще. Стоит вам прийти — и я все свои болячки забываю, у нас, знаете, есть одна глупенькая песня, только вы не придавайте ей значения:
Однажды капитан прямо признался Микаэлу:
— Эта негодница совсем меня погубила.
— То есть как? — не понял Микаэл.
— А вот так. Завладела моим сердцем, и все тут.
Аразян дружески улыбнулся.
— Очень, очень хотелось бы мне удержать ее. Понимаешь, старина?.. — продолжал Варшамов.
Аразян недоуменно пожал плечами.
— Да пойми же, ты должен мне помочь, Я ведь не шучу.
Микаэл так и подскочил.
— Ах, вот оно что? Но какое сейчас время думать об этом? Погляди, что кругом делается…
— Вижу, Микаэл, честное слово, вижу, не слепой же я. Понимаю, что крутом горе, разруха… что людям сейчас не до любви. Но ведь и это, — ударил он себя кулаком в грудь, — своего требует! Помоги, Микаэл, умоляю тебя… Ведь когда-нибудь война закончится: не смогу я жить без этой женщины.
Признание Варшамова было столь странным и неожиданным, что Микаэл даже растерялся. Он не знал, что и делать, — смеяться или сердиться? Не шутит ли Варшамов, чего доброго, чтобы потом всласть посмеяться над его доверчивостью?!.
Но Варшамов продолжал:
— Ты хочешь знать, почему я именно тебя прошу об этом? Скажу. Анна души в тебе не чает. С тех пор как ты спас ее ребенка, она почитает тебя за святого, а уж верит тебе безгранично. Достаточно тебе сказать ей несколько слов в мою пользу — и дело сделано. Честью клянусь — как зеницу ока буду беречь и ее, и мальчика…
Нет, Варшамов не шутил. И Микаэл понял это.
— Ну, а сам ты разве не можешь поговорить с нею?
— Могу. Но твои слова дороже. Если я скажу, она может и не поверить — кто знает? Может, подумает, что я какой-нибудь прохвост, искатель приключений, выздоровлю, выпишусь и — ищи ветра в поле…
— Знаешь, Варшамов, то, о чем ты просишь, не по моим силам, — я в таких делах человек неопытный. Оставь, брат, меня в покое и с такими просьбами больше не обращайся, — ответил Микаэл коротко и сухо, оставив капитана в полном смущении.
Но Варшамов был не из тех, кто легко сдается. С этого дня Микаэл не знал от него ни минуты покоя. Он так устал, что начал считать дни, когда наконец капитана можно будет выписать и он избавится от этой докуки.
Видя, однако, что от Варшамова легко не отделаешься, Микаэл, наконец, согласился замолвить перед Анной за него словечко. Никаких предложений от имени капитана он ей, конечно, не станет делать. Просто, при удобном случае, похвалит старого друга, ну, и намекнет, что женщина, связавшая свою жизнь с капитаном Варшамовым, никогда об этом не пожалеет.
А Варшамову только этого и надо было.
3
В коридорах госпиталя все чаще слышался стук костылей капитана Варшамова. Он уже поднялся с постели и даже нет-нет спускался во двор и на улицу.
Иногда Аразян сопровождал его. Говорил, как всегда, больше капитан — ведь это была его стихия. Молчать он просто не умел.
— Эх, дружище, молчать нам всем и на том свете надоест.
Капитану очень не нравилась пословица: «Слово — серебро, молчание — золото».
— Вранье. Кабы так, все немые были бы богачами.
Не соглашался он и с изречением: «Всю жизнь провел среди мудрецов и понял, что нет ничего для человека лучше, чем молчание».
— И ошибся, скотина, — каждый раз возмущался Варшамов. — Еще римские рабы требовали: «Хлеба и зрелищ!», потому что человек, даже самый несчастный, хочет развлечений, хочет забыться. А попробуй-ка ты развлекаться молча, погляжу я, что это будет за развлечение… Ну, вот хоть ты, Микаэл. Ты, правда, человек ученый, но если б пришлось выбирать богов, я б тебя выбрал богом скуки…