Вскоре опять услышали бубны и литавры дизелей. Одинцов торопливо дал сигнал тревоги.
Самоходка отозвалась.
— Что случилось? — крикнул с мостика Крохин. Одинцов ответил, что самоходку привалило к яру и повредило рули и винт.
— Михаил Алексеевич, голубчик, как ты сплоховал? — запричитал Крохин. — И вообще, на мели ты или на плаву?
— На плаву-то на плаву, — ответил Одинцов, — да стою вот, а не плыву.
Уловив тревогу в его голосе, Крохин заметил тоном покровителя:
— Не волнуйся, дорогой начальник, тебя-то всегда выручим. Принимай конец!
Как только матросы укрепили чалки и самоходка двинулась, разговорчивый Крохин сказал:
— По Ветлуге плавать еще можно, ну а Вохма эта — бедовая река!
— Мелеет?
— Сохнет. В иной луже больше воды, чем в ней. Плывем это мы с Великановым, а самоходки килями по дну так и шарчат. Жуть! Только благодаря моей личной оперативности и ушли от беды. Симакова растерялась: баба, баба и есть — ну и осталась. Теперь всё — обсохнет!
— Как осталась? Почему обсохнет? — Одинцову показалось, что рупор в его руке похолодел.
— Из-за своей глупости. Мы изо всей силы старались ей помочь, а она, гордячка, запротивилась. Ну, и сиди теперь на косе, грызи семечки.
— На косе? Засела?
— Намертво! Как муха влипла!
— И вы ушли?
— Не караулить же ее! Вохма-то сохнет, как в печке. Я уж и так вот задержался…
— Так вы что же это? — Одинцов прибавил крепкое словцо. — Товарища?.. В беде?.. Э-эх!..
— Как аукнется, так и откликнется, — мстительно сказал Крохин. — Да чего ты разоряешься, старшой? Тебе же говорят, что сами едва ушли! Да и проучить надо бабенку, чтобы не строила из себя капитана-наставника…
— Вас бы надо проучить, предатели! — сердито крикнул Одинцов.
— Вот тебе и раз! Бабенка никого не слушает, от рук отбилась, а мы предатели. Да как только у тебя язык поднялся, товарищ Одинцов?
— Ты мне лазаря не пой, Крохин, я на такие штучки неподатливый. Приказываю тебе, как старший, вернуться и взять Симакову на буксир.
— Такое дело, товарищ старший капитан, — кротко, с неутоленным чувством оскорбленного достоинства ответил тот, — солярка у меня вся. Не на солярке — на одних слезах иду. До свиданьица!
Рассказывая Одинцову о несчастье с Симаковой, Крохин, как водится, приврал. Правда, у Понизовой старицы СТ-105 действительно стояла, но удалось сойти с косы без посторонней помощи.
Пока петляли по мелководной Вохме, Аверьян Низовцев радовался, что груза у них немного, но, как только вышли на Ветлугу, начал завистливо вздыхать:
— Да, дела́… Плавали не по́што, приплыли ни с чем. Одинцов-то свою посудину набил под самую завязку, а мы порожняком гарцуем. Капитаны!
Вдруг он стал прислушиваться.
— Будто бы гудёт, Васильевна. Не слышишь?
— Гудит, — сказала Симакова, напряженно вслушиваясь. — Самоходка.
— Самоходка, — подтвердил Низовцев. — У паровика-то струна потолще.
Рассыпая над ярами дробный гул, СТ-105 спешила на зов гудка.
Аверьян Низовцев, видевший на своем веку не одну сотню всяческих аварий, спокойно покручивал штурвал. Симакова то и дело вскидывала к глазам бинокль. Далекий гудок то смолкнет, то опять затянет свое тревожно-ноющее: н-ы-ы! н-ы-ы!..
— Не видать?
— Не видно: тальники мешают.
— Я так думаю, что это Великанов, — размышлял Низовцев, — у него правый дизель пошаливает. А может, и Крохин: потому лезет где попало — наобум.
Помолчал минуту и опять спросил:
— Не видать?
— Вижу, — сказала Симакова, не отрываясь от бинокля. — Самоходка, а чья — не разобрать.
— Ну, конечно, Великанов посадил, больше некому.
Но Симакова покачала головой:
— Нет, это не Великанова посудина. И не Крохина.
— Постой, постой, чья же она? Не Одинцова же? Он теперь, небось, уж к Горькому подходит.
— Одинцов стоит…
— Да не может того быть, — оскорбленно повел плечами лоцман и, чуть не вырвав у нее бинокль, стал наводить на дальние кусты.
— А ведь и верно, дочка, он…
Сердито крутя штурвал, Аверьян Низовцев ахал, охал, ругал Вохму и Ветлугу и, наконец, высказался в том смысле, что, мол, не следует чересчур уж увлекаться грузами.
Когда их самоходка приблизилась к СТ-14, Симакова вышла на левый мостик и распорядилась приготовить тросы.
— Эй, на «четырнадцатой»! — строго крикнула она спустя минуту. — Принять чалки! Да позовите капитана!
Но Одинцов не шел. Ему было стыдно. Он сидел в каюте и горько думал о своем позоре. Только того и не хватало, чтобы его тащила на буксире какая-то девчонка!