— И брови скобками, и волосы густые, и фигурка аккуратная, только чересчур уж тоненькая.
— Знаешь, на что она похожа? — сказал я сердито. — На электродный огарок, да еще некачественный!
— Ну уж это ты загнул, — не согласилась Таська. — Ты присмотрись-ка хорошенько. Есть, по-моему, в ней что-то свое, особенное.
Когда наутро я увидел новенькую, то ничего такого особенного в ней не заметил, хотя, сказать по-честному, на огарок она тоже ничуть не походила.
Человек как человек. Не лентяйка, не воображала, не какая-то там модница. Пришла к нам на «Иртыш» минут за двадцать до начала смены. В брезентовой спецовке, в больших ботинках, будто не на практику для институтской галочки, а вместе с нами вкалывать, государственное задание выполнять.
Ребята это сразу оценили и стали приглашать ее к себе в подручные кто на слесарные, кто на плотничные работы, но она поблагодарила всех за приглашение и пристроилась ко мне, хотя никто ее об этом не просил. Ну что ты с ней поделаешь!
Как назло, у меня не ладилось с паропроводом. То вьется он среди труб змеей, а то дугою гнется. Варить приходится на сгибах. На тройном сгибе у меня застопорило. Я и так и этак, тычу электродом, как журавль у лисы на угощении, а толку нет. Все непровар да непровар. Беда-то в том, что нижнюю кромку сгиба мне совсем не видно и приходится действовать на ощупь. Ну прямо хоть бросай все дело. Да еще эта практикантка тут торчит — даже покрепче выразиться и то нельзя. А она глядела, глядела и говорит:
— Дай-ка я попробую.
И до того это было неожиданно, что я и сам не знаю, как отдал ей держатель с электродом. Стою, глазами хлопаю да пот по лицу размазываю. А она достала зеркальце, приладила его под самым сгибом, прикрыла лицо щитком и… У меня от страху и руки и ноги задрожали. Ну, думаю, сожжет паропровод. Гляжу — варит она, да как варит! Шов красивый, ровный и нигде ни виноградинки. А к слову сказать, у некоторых наших электросварщиков — да и у меня бывает — эти капельные наплывы гроздьями висят. Я, понятно, не удержался, спросил ее, где она научилась так варить. Она ответила, что перед тем, как стать студенткой, работала электросварщицей в Болгарии на народной стройке.
Мои ребята сейчас же прозвали ее «Очи карие из Болгарии», а я, сказать по-честному, даже так не называл — стеснялся почему-то. Но только она не догадывалась, что я стесняюсь, и, наверно, думала, что, мол, загордился бригадир. Ну, а при чем тут гордость?
И как-то странно получается: на производстве у нас с ней большая дружба и мы варим вдвоем по очереди, а в клубе или на гулянке — все наоборот. Ни с того ни с сего я начинаю ей грубить, и за это хотели меня прорабатывать по комсомольской линии. Если бы она сама не заступилась, влепили бы мне строгача. Очень уж ребята злились, что бригадир такой неуважительный.
Уж на что Таська и та стала меня чураться. А ведь мы с ней с самого детства дружим. А наши отцы даже погибли вместе вот на этом самом «Иртыше».
В сорок втором под Сталинградом фашисты захватили пароход и приспособили под госпиталь. Однажды средь бела дня «Иртыш» внезапно врезался в яругу и затонул. Погибло много немецких офицеров. Таськин отец навсегда остался в рубке, мой батя — в машинном отделении. Там их и нашли…
Когда потом «Иртыш» подняли, нос у него оказался сильно покореженный. Пароход немного подлечили и пустили в рейс. Так он плавал долго. Его уже хотели сдать на слом, но мы с Таськой написали письмо министру. Мы просили, чтобы в память о наших отцах «Иртыш» оставили во флоте. В этом нас поддержал партком и дирекция затона. «Иртыш» оставили и разрешили истратить на его ремонт сверхплановые накопления. Специально организовали комплексную комсомольско-молодежную бригаду и бригадиром поставили меня, потому что я три специальности имею. Таську выбрали комсоргом, чтобы она поддерживала бригаду своим авторитетом. Но только весь ее авторитет обернулся против меня как бригадира. Как появилась у нас в затоне черненькая, Таська начала меня высмеивать и делать тонкие намеки.
А тут еще с этим носом нелады! По предложению Тареева задумали мы его сделать каплевидным. Но одно дело на бумаге, другое — на железе. Настоящая обтекаемая капля с выгибами да вырезами почему-то никак мне не давалась. Стучишь, стучишь кувалдой, сто потов с тебя сольет, а главный посмотрит и только усмехнется. Я и сам вижу, что вместо носа получается у меня что-то вроде утюга, а ничего поделать не могу.
— Исказнили посудину, изуродовали, — качает головой Литоныч. — Отступитесь, пока не поздно, все одно ничего у вас не выйдет.
Меня и самого сомнения замучили, но только отступиться не могу, такой уж характер странный. И ведь вышло, честное слово, вышло!