– Да ну-у-у? Ну, ты и подлец, зачем девочку портишь, она ж – еще ребенок. Кстати, ты знаешь, Кристина у меня работает.
– Серьезно?
– Да. В общем, нам есть что рассказать друг другу.
Друзья чокнулись.
Стейк был доеден, виски оставалось на донышке, а разговор все не сбавлял оборотов.
– Давно ты от Ани-то ушел?
– Уже почти полгода как не виделись. Я только деньги ей на карту кидаю.
– А мелкая?
– Скучаю. Просто жесть.
– Полгода для детей – капец как много. Изменилась, наверное.
– И не говори.
– Так чего не сходишь, не проведаешь?
Антон ответил, сбавив голос.
– Хочется, конечно. Ну, не знаю. Я плохо ушел. Поругались. Глупо после этого приходить, как ни в чем не бывало.
– Антон, ну, а как иначе?! Все, что ли, больше никогда дочь не увидишь?
– Увижу!
– Когда? На совершеннолетие?
Антон опустил голову, как нашкодивший школьник.
– Блин, ты прав, я чет закрутился совсем с галереей.
– С шалавой сисястой ты закрутился, а не с галереей.
– Хорош уже!
– Ну, а чего, так-то нормально, дорвался до свежачка. Ты ж Анюте не изменял.
– Блин, не гони, я с этой только из-за проекта. Если бы я ее не шпили-вилли, фиг бы что было.
– Угу-угу, – Кирилл говорил в стакан.
– Отстань, блин, и так тошно.
– Ха-ха! А как же, жизнь прекрасна?!
– Жизнь-то да, а мне вот тошно. Из-за тебя причем. Зачем завел про все это?
– А просто спросил, как у тебя дела. Ты о жизни своей рассказываешь.
– Нет, ты пристал со старьем. Это больше не моя жизнь.
– Разве можно разделять? Это – моя жизнь, эта – уже нет.
– Можно, в этом-то и кайф.
Антон замолчал, после паузы, чуть выставив вперед подбородок, продолжил. Он был похож на боксера перед боем. Готов бросить вызов любому.
– Ты тоже меня осуждаешь. Все вы только и можете, что судить. А знаешь, как с Аней мне было плохо? Кто знает, может, прирезал ее, если бы не ушел.
– С чего плохо-то, идеальная баба была.
– Женщина. И почему была? Она есть, я же ее не прирезал-таки. Знаешь, давай я тебе расскажу все. Может, дойдет до тебя, а ты десять раз подумаешь, прежде чем подколоть меня по этой теме.
– Ну, валяй, – Кирилл разлил остатки и достал бутылку проще, зато полную.
Антон опустил глаза, собрался с мыслями и заговорил:
– Вообще-то, Кирюх, я всегда держался за Анюту. Она меня успокаивала. Я же постоянно во всем сомневался, терзался. Ну, ты знаешь. Это меня реально уничтожало. А с ней в душе сразу мягкость появлялась. Словно теплым молоком поливали изнутри. Натянутые струны ослабевали. Гул и звон проходил. Я успокаивался, словно засыпал. Когда ее не было рядом, мало ли, ругались, или она уезжала куда-нибудь, я начинал изводиться. Ночами не спал, не ел, худел, слабел. Снова вопросами терзался проклятыми. Только и думал, как жить, куда иду, чем перед смертью оправдываться стану. Обо всем думал. О человеке, о вере, о свободе и правде, о том, как быстро мы летим в пропасть, как бы остановить падение. Как вернуться к себе и примириться с Богом. Обо всем думал, лишь бы боль притихла. А легче не становилось. Только Анюта могла меня вылечить. То, что раньше сердце жгло, угасало, становились незначительным, маленьким, как звезды над морем. То, что камнем давило душу, становилось легче перышка. То, что на части рвало, и вовсе исчезало.
Боль стихала. Приходило умиротворение.
Уникальная женщина. Все собой облагораживала. И меня в том числе. С ней приходило понимание о том, что все, о чем страдаю, пустое. Терзаюсь напрасно. От раздробленности. Будто сам выдумал боль, чтобы опереться на нее, как на костыль. А появлялась Анюта, и костыль оказывался лишним. Я снова начинал ходить. Анюта заполняла всего меня. Но как только снова уходила, мои беснования возвращались с удвоенной, утроенной силой. Волны бились яростнее, голова гудела громче, струны натягивались так, что лопались, порой боль была нестерпимой.
Ух-х, и злился я тогда на Анюту. Словно она виновата, а не моя натура поганая. Злым становился, не по-людски злым. Злился, не поверишь, на то, что она не додала мне болью напиться. Будто я боль эту больше нее любил. Ненавидел жену за то, что в минуты умиротворения терял долю страдания, упускал возможность самобичевания.
Я мстил за то, что из-за нее не мог почувствовать себя думающим человеком и наказать за недостаточность во всем. Злился, что в счастливые дни был лишь котенком, а не человеком. Жалко становилось времени, потраченного на счастье. Хотел с удвоенной силой окунуться в страдания, муки творчества.
Нет, ты представляешь, я злился на любимую жену за то, что она боль снимала. Полагал, эта боль меня чему-то учит, ведет, делает лучше.
Но и злость проходила. Причем, так же быстро, как наступала. Словно волна. На смену накатывало знакомое сытое спокойствие.
Вот так, братан, меня штормило туда-сюда, туда-сюда. До последнего, как пьяный был. То просыпался, то засыпал. Даже не пьяный, скорей безумный, потому не понимал, что есть сон, что явь. С пьяницей легко, проснулся утром, противен мир, сам себе противен, душит вина. Напивается снова, топит стыд. А кем был я?
Представляешь, для меня любовь, самое великое на земле, стала сродни бутылке водки. А что, напился и забылся. Наутро тошно, мерзко, снова напился, снова забылся.
Как я мог так жить, скажи? Я же – не животное. Знаю, что любовь должна вести нас, светить во тьме. Не похмелье вызывать.
Я понимал, ненормально сожалеть, что опять позволил себе любить. Однако разобрать не мог, какой сон вижу. Кошмар ли о душевных муках или сладкий про любовь? Всю жизнь боялся ответа. Не в силах был себе сердце вырезать, уж скорее мог привыкнуть жить в похмелье.
Не знаю, чем бы это кончилось, но однажды я превозмог себя и ушел. Уже полгода прошло, теперь я точно знаю, что прав. Как из омута вынырнул. Понимаешь, будто очнулся. Теперь я – это я. И боль прошла. Вот такие дела, братан, тут не все так просто.
Кирилл слушал-слушал, но примерить на себя не получалось. Не понимал он, как можно маяться вот так, на ровном месте.
– Антон, ты просто не любил ее, значит.
Тот вдохнул. Поджал губы, посмотрел на Кирилла. Так смотрят, когда больше нет сил, говорить.
– «Не любил…» Кирюха, откуда тебе знать, как я люблю. Может, только так я и умею любить. Я же не говорю, что вот это у тебя – любовь, а это – ерунда какая-то. Может, по-твоему, и не любил. Но я лично не знаю, как по-другому. И вряд ли уже узнаю. Для меня это была самая настоящая любовь.
Давай, закрыли тему.
Когда кто-то говорит «а, ты просто не любил ее», это напоминает «а, просто все в твоей жизни было зря, и сам ты – суррогат паленый». Нет, Кирюх, я любил, и точка.
Мне не нужны твои советы, тем более не хочу, чтобы ты как-то меня поддерживал. Сейчас у меня все ништяк. Остальное – пройденный этап. Так что замяли. Лучше расскажи, что у тебя там с сестренкой Кристины.
Кирилл потупился.
– Ой, может, не надо?
– Чего это?
– Ну, просто после тебя я буду слишком пошлым. У тебя такие высокие отношения. Душевные муки, блин, страдания. У меня все как-то проще.
– Кирюх, хорош девочку корячить, рассказывай давай.
– Давай еще выпьем тогда.
– Да куда в тебя столько лезет-то? Я сейчас отрублюсь уже.
– Я тоже, но надо. А то я что-то стесняюсь.
– Что-то ты педиком каким-то стал, – пошутил Антон и разлил по бокалам.
Кирюха выпил залпом, глаза помутнели.
– Короче так, я решил воспитывать рабынь.
– Чего???!!! – Антон закашлялся. – Чего ты решил? Не понял.
Кирилл замялся.
– Ну, рабынь, знаешь, рабынь.
– Порнухи пересмотрел, что ли?
– Блин, это вообще глубоко психологическое явление. – Слово «психологическое» далось с трудом.
– А-а-а, ну да, ну да, насколько глубоко, настолько или настолько, – Антон отмерял на руке.
– Ну, не хочешь, не буду ничего рассказывать, сам же попросил.
– Ладно-ладно, молчу.
– Короче, все женщины – потаскухи.
Антон снова подавился, но жестами показал, что можно продолжать.