Я пребывал в невесомости. Чтобы двигаться дальше, мне нужен был смысл. И я его придумывал сам. Стал охотником за «никогда в жизни». Думал, так смогу накопить знания. Но ничего не копится. – Георгий встал, взъерошил волосы. Посмотрел в окно, не увидел своего отражения. Это и к лучшему. – Копилка не пополняется, – продолжил он. – Я не учусь любить, дружить, сопереживать. Эти умения никак не развиваются. Даже, наоборот, притупляются. Продолжаю черстветь, грубеть, становлюсь циничным. Вспоминаю себя в восемнадцать лет. Ох, каким я был, какое большое сердце! А что теперь? Путь под гору. С вершины нашего духа к подножию. Каждый день – прощание с частицей своего света. С каждым шагом становится все темнее. Мы ничего не накапливаем. Душа только истощается от бытия. – Георгий снова сел и откинулся в кресле. Глаза сузились, губы поджались. – Ведь я не один такой, Леонид. Взгляните на стариков, жалкие люди. У них не только тело ссохлось. У них и душа истлела. Любовь, доброта стерлись за жизнь, как тормозные колодки. Разве не так? Дух не просвещается, не крепнет. Испаряется. Я испаряюсь, как чертова вода. – Он подпер голову и продолжил тише: – Выходит, я ошибался. Жил неправильно. Похоже, люди должны бежать в своих колесиках, как белочки, в этом их счастье. А чудаки, рискнувшие задуматься о смысле этого бега, выпрыгнув из колеса, обречены. Их сожрут сомнения, они захлебнутся в пустоте. Впрочем, как и я. «Я никогда» уже не спасает. Черная дыра растет все быстрее. Она сожрет меня, понимаете?
Леонид молчал, не перебивал, хотя с первых слов знал, что ответить. Теперь, когда миллиардер закончил, он произнес всего одну фразу и вышел из кабинета.
– Если не копится, значит, настало время тратить.
Георгий слушал эхо, смотрел на то место, где сидел Леонид, и повторял: «Настало время тратить, время тратить, тратить».
Через полтора года ранним июльским утром жена Антона Анюта позвонит Кириллу.
Не берите трубки, когда вам звонят с утра. Ни свет ни заря приходят только плохие новости. Хорошие дожидаются вечера.
– Антон умер.
С языка чуть не сорвалось: «А мне плевать!» Кирилл похоронил Антона еще полгода назад. После Оли. В голове до сих пор не укладывалось, как он мог так поступить. Они же были друзьями. Умер. Потихоньку начало доходить. Антона больше нет. Злиться не на кого. Он уже не набьет ему рожу при встрече. Правда, и не помирится никогда.
– Что?
– Антон умер, Кирилл. Он умер.
Кирилл сел на кровати. Что это значит умер? Вроде простое слово, но как-то все непонятно.
– Аня, как так? Как умер? Что случилось?
– Говорят, самоубийство. Спрыгнул с двенадцатого этажа.
– А вы на каком живете?
– Что?
– Он не из дома?
– Нет, из гостиницы. Он ведь ушел из дома.
– Опять? Вы же сошлись, все нормально было.
– Извини, не могу говорить. Потом.
Короткие гудки.
Позже сказали, что Антон пришел в отель, спросил, есть ли горячая вода. Ему подтвердили. Он ушел и вернулся через час. Заказал номер на двенадцатом этаже двадцатиэтажной гостиницы.
Сотрудник ресепшн потом расскажет, что его подвезли на черном джипе.
Номера ни менеджер, ни камеры слежения не зафиксировали.
Кирилл сидел на кровати.
Надо кому-то об этом рассказать. Антон умер. Звонить еще рано. Он зашел на страничку друга в социальной сети. Давно не обновлялась. Последнее – фотография Тохи, который «ест» солнце. Оптическая иллюзия на закате.
Кирилл вспомнил, как пару месяцев назад тот пытался помириться. Звонил, писал, даже постучался в друзья в сети. Точно, вот висит запрос.
Но какой там «помириться». Такое не прощают. Олечка чудом осталась жива.
Кирилл отправил смс-ку Кристине: «Привет! Спишь? Надо поговорить».
Вряд ли ответит, ненавидит его. «И правильно, – думал Кирилл, – во всем виноват я. Все, что сталось с Оленькой, моя вина».
Ответ пришел мгновенно: «Нет, что тебе?» – «Антон умер».
Молчание. Наверное, тоже подумала, ну и хрен с ним.
Кириллу стало обидно. То ли за друга, то ли за то, что такую новость игнорируют.
Через пять минут ответили: «Что случилось?» – «Покончил с собой, спрыгнул с 12-го этажа».
Молчание. На этот раз окончательное. Кирилл не стал писать. И так все понятно.
У них не было общих друзей. Не с кем поделиться. До работы еще два часа. Придется провести их с самим собой и умершим другом. Дважды умершим.
Кирилл вспоминал последние месяцы.
Почему Тоха убил себя? Все же у него было хорошо. Он выкарабкался, дела шли в гору, не то что прошлой осенью.
В самое хмурое московское время года, когда закрашиваются все цветные машины в городе, ни желтых, ни красных, только черные и серые, и весь город превращается в серую кляксу, Кирилл проживал свои самые счастливые месяцы с Олей. Он не замечал ни черных деревьев, похожих на варикозные вены глубоко больного злого старика, ни слякоть, сводящую на нет усилия автомоек. Все, на что жалуются осенью москвичи, мало волновало счастливого любовника.
Девочка встречала его с работы, готовила кушать, гладила рубашки, была просто золотцем. Выполняла все его задания, старалась изо всех сил. Ни разу Кирилл не видел ее одетую не по форме, в плохом настроении, на что-то обиженную. Три волшебных месяца. Одному богу известно, сколько было еще впереди. Эх-х-х, Антон, Антон.
Антон проявился после трех месяцев тишины.
Накануне выпал снег, Кирилл это хорошо помнит потому, что Оля радовалась белым хлопьям и сугробикам, как щеночек спаниеля. Но уже к обеду нового дня он начал таять, серость сожрала весь снег.
Смешно, но Оля сильно расстроилась. Знала бы она, что ждет ее под завершение дня.
Антон позвонил посреди ночи.
– Привет, дружище, – удивился Кирилл. – Как ты?
Оленька наблюдала, как улыбка сходит с любимого лица.
– Да ты что? Конечно, нет проблем. Приезжай.
Кирилл повесил трубку.
– Странно, – он посмотрел сквозь Олю, – Антон просится в гости. Срочно. Первый раз такое. Прости, детка, я не могу отказать.
– Что мне делать?
– Наверное, лучше поехать домой. Я не знаю, насколько это у него. Может быть, всю ночь займет. Поговорить хочет, видимо, что-то случилось.
Оленька чуть не плакала. Придется расстаться с любимым. Так неожиданно. Удар под дых.
Она поплелась одеваться. Переодевать уже привычные черные чулки и белую рубашку. В гардеробной ее сковал страх.
– Милый, – она вернулась в комнату в одном чулке, – если я что-то сделала не так, ты скажи. Я не специально. Я и правда очень стараюсь. Но может быть, я не знаю…
Оля была похожа на пятилетнюю девочку.
– Ты тут ни при чем. Все хорошо. Он едет уже.
Кирилл глубоко ушел в себя, и Олечка уехала без поцелуйчиков и обнимашек.
Антон появился поздно вечером.
– Ба, да ты побрился налысо, – Кирилл застыл на пороге.
– Всегда хотел, – улыбнулся друг, гладя себя по затылку.
– Ничего себе. Ну, ты даешь. Совсем другое лицо, новое.
– У меня вообще много нового. Сейчас все расскажу.
– Заходь! – опомнился Кирилл. – У меня как раз есть бутылочка по случаю.
– Не, я не пью, бросил. – Отрезал Антон и шмыгнул носом.
– Давно?
– Полгода как.
– Ничего себе, у тебя и впрямь много нового.
Антон быстро прошел в комнату. Говорил резко, размашисто. Не сглаживал углы. Не стеснялся крепких словечек. Казалось, строчит из пулемета. На поражение. Всему давал оценку. Сравнительную. Не мог сказать: «Я купил себе машину». Говорил: «Помнишь, у Вити был [битая ссылка] Jeep Cherokee? Так вот, вышла обновленная версия. Я себе ее купил, она в сто раз лучше предыдущей. Ха, у Вити еще и цвет такой дерьмовый, зеленый. Для мудаков».
И так обо всем. От кроссовок до женщин и детей. Приятности говорил только, когда дело доходило до его проектов.