С тех пор как он гостил у Кирилла, прошел месяц. Аня по-прежнему злилась. Так глупо поругались. Из-за какой-то паршивой квартиры. Не может простить, что он попросил ее заложить недвижимость. Не понимает, это всего лишь закорючка на бумажке. Ничего не изменится. Он не допустит, чтобы проект не выгорел. Все будет хорошо. Сто процентов.
Но для Анюты заложить квартиру – значит потерять ее.
Насмотрелась грустных фильмов, где приставы вышвыривают несчастную семью из любимого, но не оплаченного дома. Мерзкий Голливуд.
Дурацкая квартира, жалких пятнадцать миллионов рублей. Такой скандал. «Ты меня используешь!» – кричала жена. Моя Анюта, она раньше ни разу не повышала голос. А теперь, разве что стаканы не лопаются. Не лопаются, бьются об стенку. Аня бросалась посудой. Настоящая истерика. Что он такого сделал? Всего лишь попросил заложить их общую квартиру. Ну, ладно-ладно, квартиру, которую подарили ее родители. Но ведь они муж и жена. Если бы знала, сколько денег у него было и еще будет, она бы поверила. Но она не верила, поскольку не видела меня, когда DIDI качала.
«Надо было тогда возвращаться, а не после. Пришел с поджатым хвостом, вот она и почувствовала власть надо мной. Кричать начала, посуду бить. Изменилась Аня. Уже не та девочка. Но все равно моя. Моя Анна. Нужна она мне. И не ради квартиры. Просто нужна.
Даже, если меня разлюбила».
Антон вспомнил их первые годы. Он частенько сбегал от реальности в свою память. Вот уж нет надежнее убежища. В памяти всегда спокойно и мирно. Вот они лежат на даче. Им по двадцать лет. Начало сентября. Желтые листья и перезрелые яблоки. Их уже лет пять, как никто не собирает. Вот они на веранде, лежат, завернувшись в плед, целуются и слышат «бам-бам». Яблоки падают на землю.
Солнце везде. Он шутил, она заливалась колокольчиками.
– В кристальной белизне бокала, – читал Антон, Анюта обожала поэзию, – купался маленький кусочек кала.
– Дура-а-а-ак, – она стукнула своего балбеса по плечу.
Он всегда ее смешил. Ему это нравилось, а она его любила.
– Помнишь, как мы познакомились? – Антон поцеловал животик чуть ниже ремня.
Щекотно. Анюта засмеялась и подняла голову любимого. Хотела увидеть лицо. Глаза искрились.
– Конечно, помню, милый. Ты играл в команде КВН. «Горизонтальные пингвины». Да, точно, ну и ерунда была.
Антон сел, выпрямился.
– Ерунда? Это был гениальный экспериментальный юмор, между прочим.
– Все верно, я так и сказала, ерунда.
– У-у-у-убью. Пойду, сяду, – он в шутку набросился на девушку и начал понарошку душить.
Анюта высунула язык и закатила глаза, притворившись готовенькой.
Этот день длился всю жизнь. Вся жизнь оказалась короче, чем тот день. Антон помнит все по секундам. Пережил каждую из них тысячу раз. Порой не мог вспомнить целые месяцы своей жизни. Не жалко, он бы променял и годы, и десятилетия ради одного этого дня.
И жизнь, и один день – это безразмерная бесконечность.
Он может прожить всю жизнь в этом дне. Разве рай – это что-то другое?
Но пока она злится, он не может вернуться сюда. Что-то мешает. Все исчезает. Все начинает рушиться. Не услышать яблок. Не почувствовать запах животика, не увидеть глаз. Все стирается. Дело не в памяти, он помнит все. Почувствовать не может.
Надо мириться с Анютой, во что бы то ни стало.
Не нужна ему эта квартира. Он сможет найти деньги и без нее. Обойдется, что-нибудь придумает.
Дела шли паршиво.
Антон не мог платить зарплату. Люди начали уходить, хуже того, стали презирать его, называть мошенником и лгуном. Он обещал со всем разобраться. Сулил стабильные зарплаты, говорил, что они станут лидерами. Ничего не получалось. Нужно было больше времени и, главное, денег.
Он не мог платить даже за офис.
По городу пошел слух, что Антон жулик. Вчерашние приятели смотрели сквозь него или отводили глаза. Он не мог выйти в люди, обязательно встречал того, кому должен.
Это всего лишь этап, временные трудности. Он успокаивал сотрудников и себя.
Ему не верили. Покидали офис, захватив с собой компьютеры вместо расчета. Из пятнадцати сотрудников осталось только три. Включая Антона.
Два верных друга. Настоящие братья. С ними он запускал DIDI, и они видели, на что он способен. Знали, он их не обманывает. Понимали, он сам уже месяц не ходит на бизнес-ланч, питается тем, что принесет с собой. А последние дни из его стеклянного кабинета и вовсе часто доносился запах «Доширака».
Если босс терпит, они тоже должны подтянуть пояса. Два верных бойца понимали, с генералом надо не только на параде гулять, но и сидеть в окопах.
Антон мог на них положиться, как на самого себя. Доверял им все. Со времен DIDI у них был доступ ко всем его счетам и корпоративным тайнам. И ни разу они не дали повода усомниться в своей честности.
«Вот и сегодня они со мной».
– Ребята, сейчас тяжело, я понимаю. У каждого из вас семьи, каждый поверил мне и теперь имеет все основания разочароваться. Я больше не в праве вас убеждать в чем-либо и говорить, что все будет хорошо. Теперь я и сам не знаю, чем все закончится. Конечно, верю в лучшее. Я верю, что уже скоро наша DIDI возродится и, наконец, запустится клуб. Но я хочу, чтобы вы приняли решение сами. Без оглядки на меня. Если уйдете, я не подумаю о вас плохо. Я все понимаю. Так что, братья, прошу вас быть со мной честными и сказать сейчас, мы вместе, или наши дороги расходятся?
Ребята переглянулись. Первый встал и протянул боссу руку.
– Тоха, работать с тобой честь для меня. Я пройду этот путь до конца. Пока ты в игре, я буду с тобой.
Встал второй.
– Я тоже. Мы вместе, Тоха. И мы прорвемся.
Антон стоял молча. Что он мог сказать. Спасибо.
Спасибо говорят, когда дают мелочь заправщику, уступают место в метро, придерживают дверь в лифте. Разве можно говорить спасибо, когда твои бойцы готовы умереть за тебя.
Первый, не дождавшись ответа, крепко обнял босса, присоединился и второй.
Антон заплакал.
Стыдно. Но нет больше сил, держаться. Он был сильным так долго, как может быть сильной скала. Но и она крошится.
Антон плакал в голос, по щекам текли слезы.
Двое держали босса за спину, не отпускали, а через неделю ушли, опустошив счет до нуля. Обналичили последние сто тысяч рублей.
У Антона осталось три тысячи четыреста семьдесят рублей в кошельке, пустой офис и целая планета вулканов, извергающих ненависть к слабакам и трусам.
Кулаки хрустели. Но драться не с кем. Никого рядом. Никого!
Антон дал пощечину себе. Вторую. Схватил себя за волосы и дернул, что есть мочи. Вырвал клок.
«А-А-А-А-А-А-А! – он орал на весь офис и бил в стенку. – Вашу мать, твари!!!»
Из стены потекла кровь.
Настал май. Но ни ласточек, ни солнца, ни почек на деревьях. Сезон шашлыков в этом году, видимо, отодвигается. В лесу ни пластиковых баллонов из-под пива, ни мангалов. Вместо них грязный снег. Разбросан кучками под каждым деревом и, как бы дает понять, что все места заняты. Ждите.
– Я же тебе говорила, – родители Антона сидели на диване. Он в кресле рядом. – Я говорила, – маме важнее быть правой, чем счастливой, – добром это не кончится. Я говорила, не увольняйся из БерБанка.
Отец зевнул. Он вообще часто зевал, даже в такие напряженные моменты. Казалось, плевать ему, что будет с сыном. Он глубоко погрузился в свои мысли.
– Дачу продавать мы не будем, Антон. Сейчас самое время тебе остановиться и устроиться на работу. В БерБанк уже не возьмут, конечно, но куда-нибудь проще можно постараться. Эх, зря ты уволился. Надо было как-то совмещать хобби и работу.
– Хобби, – Антон все-таки не выдержал, – какое хобби, мама? Я зарабатывал в день столько, сколько стоит эта паршивая дача. Хобби! Ваш БерБанк – это хобби.
– Ну, и где твои миллионы, мы что-то их вообще не почувствовали, – отец вернулся в реальность комнаты, – мать вон в старой шубе ходит.
– В старой? Я ей в прошлом году купил.
– В прошлом, – подтвердила мама, – старая.
«Сама ты старая», – едва не сказал сын. Сдержался усилием воли.