– Ты вон отцу на день рожденья несчастный айпад обещал, и где? Может, и были какие-то миллионы, но к нам не заходили.
– Господи, они ни к кому не заходили, я все в развитие инвестировал. Думаете, я сам в золоте купался?
– В мохнатом, – процедила мама.
– Даже не начинайте, отстаньте уже от Лизы.
– Смотри-ка, – мама вытянула губы, – он еще защищает эту шалаву.
Сын закатил глаза, опять все сначала. С каждым разом ему все больше становилось жалко Лизу. Как только речь заходила о DIDI, всякий раз находился повод обозвать ее шалавой. Даже если бы они обсуждали керамогранит, которым отделана галерея. Кто-нибудь обязательно сказал бы: «Ха, отделана, как Лиза, да, Антон? Она же это дело любит?»
– Не о ней сейчас речь, мама. А обо мне. Мне нужна помощь.
Отец наклонился вперед.
– Сынок, мы рады тебе помочь, ты знаешь, всегда, в любое время. Но сейчас ничего не можем.
– Можете!!! – взбесился Антон. – Можете! Продайте чертовую дачу, мне нужно всего-то пятьсот тысяч, и я выберусь. Верну вам три миллиона через полгода. Вы умеете считать, господи. Всего пятьсот тысяч.
– Извини, сынок, дачу мы продавать не будем. С ней столько воспоминаний. Там ты маленький лето проводил. Ее дед твой построил.
– Дед помер пять лет назад, а я вот перед вами. На кой черт вам дача? Вы там не бываете.
– Это – память.
– О чем память-то, черт подери? Вот я, живой, перед вами, и мне нужна помощь, а вы память обо мне цените больше, чем меня живого!
Отец встал.
– Антон, прекрати, что за тон? Тебе не нужна помощь. С жиру бесишься. В игрушки играешь, бизнес-шмизнес. Забудь про это. Стань взрослым. Иди работать.
Антон продолжал сидеть в кресле. Кулаки сжались. «Кто эти люди? Родители. Те, кто меня родил и воспитал. Слова без чувств. Ничего не чувствую. Родил, воспитал. Ничего. Посторонние люди. Пуповину разрезали, и теперь с трудом узнаем друг друга. Разве это мама? Разве мамы такие? А это что, отец? Нет, я видел отцов у друзей. Там отцы, так отцы. А это какой-то мужик. Левый, глупый, толстый. Быдло. Мужик, который когда-то трахал эту бабу. Я здесь случайно. Только и могут попрекать и требовать. Айпад! Она вспомнила айпад! Неужели я это слышал? Может, мне почудилось?»
Завибрировало в кармане. Неизвестный номер.
Антон не отвечает на неизвестные номера. Наверняка, мордовороты очкарика. Все никак не забудет свои тридцать миллионов. Чертов импотент. Телефон успокоился.
И тут же зазвонил у мамы.
– Странно, номер не определен. Хм, алло.
Антон опоздал крикнуть «не бери».
– Да, он здесь. Да, минуточку, – она передала трубку, не обращая внимания на знаки.
– Слушай, это уже не серьезно. Неужели мы должны стариков беспокоить? Или ты маленький мальчик, и за твои шалости отвечают родители? – голос был спокойный. Как у доктора, но Антон знал, кому он принадлежит. Эти люди с больницей никак не связаны, скорее с моргом.
Антон выглянул в окно, там стоял небесно-голубой не тонированный джип. За рулем водитель разговаривал по телефону, еще двое сидели рядом.
– Не надо меня дергать. Все будет.
– Мы не дергаем. Мы напоминаем. Время идет. Ты бы хоть частями возвращал. Через месяц всю сумму, наверное, тяжело отдать. Придется идти на крайние меры.
– Кому?
– Если не тебе, то нам.
– Мне не страшно.
– Дело не в страхе. Дело в долге. Главное, чтобы было стыдно.
– Слушай, галерея стоит как минимум в десять раз больше, чем я типа должен, пусть Семен Павлович успокоится и имеет то, что имеет.
– Семен Павлович? Впервые слышу о таком. Осталось двадцать девять дней. Передай трубку мамочке.
– Зачем?
– Скажу спасибо за сына.
Антон нажал отбой.
Родители сидели на том же диване. Мама вопрошала взглядом. Отец в себе. Все, как минуту назад. Беззащитные пенсионеры. Сидят вдвоем. Никого у них больше нет. Всю жизнь прожили вместе. Все, что смогли сделать за свою долгую жизнь, – вырастить его. Антон – единственный результат их жизни. Не дай бог с ними что-то случится по его вине. Он не переживет.
Посмотрите на них, какие смешные. Милота. Мама, как настоящая учительница, всегда хочет учить и быть правой даже в том, в чем ни бум-бум. А папа, папа вообще – частный клинический случай. Любитель красивой жизни. Как ребенок, честное слово. Никак не наиграется в игрушки. Машинки, гаджеты. Как же он хотел этот несчастный айпад!
Антон обнял родителей. Неожиданно для них, крепко.
Не обращая внимания на мамины расспросы «кто звонил, зачем звонил», игнорируя папин отсутствующий взгляд. «Я вас очень, очень люблю. Не переживайте, все будет хорошо. Я все устрою».
– Дачу мы продавать не будем, – подстраховались старики хором.
Сынок улыбнулся
– Ни за что, я ведь там вырос.
Антон вышел на улицу.
Холодало. Прохожие подняли воротники. Но ему было тепло. Он до сих пор носил зимнюю куртку. Не было ни денег, обновлять гардероб, ни необходимости. Спасибо, тебе весна-уродина.
Пропущенный звонок от Кирилла. Блин, Кирюх, и ты туда же. Ну не можешь подождать со своими деньгами? Горит, что ли? У тебя же все нормально, работа в Ранснефти, бонусы, премии, откаты. И чего ты пристал ко мне с этими копейками?
– Расстегни джинсы прямо в кафе за столиком, спусти их немного и начни ласкать себя. Сделай так, чтобы сидящие рядом пожилые дамы увидели тебя, подарим им то, о чем они так мечтали. Напомни, что есть на земле свобода и мечта. Веб-камеру не выключай, я хочу видеть. Ты должна получить удовольствие. Потом оплати счет, встань и на ходу застегни джинсы.
– Спасибо, Хозяин, будет сделано.
Антон умер. На похоронах говорили «ушел».
Как часто Кирилл слышал от самого Антона фразу «я ухожу». Последнее время он, то и дело, уходил. С работы, от жены, с занятий, из бизнеса. И вот теперь из жизни. Пошлый каламбур.
Кирилл нес гроб. Видел труп. Видел вырытую яму. Без сомнений, Антона больше нет.
Не давало покоя другое, не мог он убить себя. Ну не мог. Не такой человек. Он был бойцом. Он был умен, светел. Да, его понесло. Но неужели за год люди так меняются?
Кирилл не верил. Что-то здесь нечисто. Он подошел к Кристине.
– Погоди, не уходи. Надо поговорить об Антоне.
– Чего тебе?
– Не верю я в самоубийство. Кто-нибудь занимается расследованием?
– Да, родители написали заявление.
– У него были враги?
Кристина смотрела поверх темных очков, хотя на улице было и без того хмуро.
– Враги? Да его все ненавидели. Ты когда с ним последний раз общался-то?
– После Оли и не видел.
– Я думала, вы друзья.
– Были.
Кирилл отошел. Хотелось закричать. Но это – привилегия Анечки. Она обнимала гроб, обливалась слезами. Бедняжка. Все гладила, гладила волосы мужа.
«Черт, ведь Антон звонил мне. Искал помощи. А где был я? Смотрел на надпись „звонит Тоха“ и матерился. Злился. Теперь что? Иди, давай, злись дальше. Ты же хотел набить ему морду, герой. Давай, вперед, вот он, перед тобой. Что не так-то?»
– Привет, Кирюх, это Антон.
– Ты чего, номер сменил?
– Да, как тебе деньги отдать?
– Неужели свершилось?
– Хм-м-м, ну, прости, запара вышла с наличкой. Давай заеду.
– Сорри, у меня Ольчик, давай в кафе «Луг» встретимся, в 22.00.
– Не хочу в кафе, выгони собачку погулять.
– Собачка уже гуляла, а теперь спит на месте. Так что в кафе.
– Хорошо, в кафе.
В городе люди перестали улыбаться. Экономят силы и думают, как справиться с обезумевшим зимним кощеем.
Еще вчера все поглядывали на небо и почки деревьев, а дома – в мартовские гардеробы и любовались яркими курточки, кроссовками и туфлями на высоком каблуке. Еще вчера ждали весну. А сегодня отчаялись. Минус десять.
Надо продлевать хранение летних шин еще на месяц.
Руки мерзнут. Заново достали перчатки.
На лужах лед. Будто за ночь проскочили весну и лето, и наутро снова началась осень.