На встрече Антон первым делом всучил долг мятыми разнокалиберными купюрами. Кирилл молча принял деньги, запихал в карман, в портмоне не полезли бы.
– Ты что-то неважно выглядишь, Тох.
Небритый, невыспавшийся Антон поднял глаза. Он был похож на детдомовца, лысая башка обросла без стрижки. Одет в ту же футболку и пуловер, в которых гостил полгода назад. Истертые джинсы.
– Ты считаешь? – Мешки под глазами и худая шея делали его похожим на индюка. – С чего бы вдруг, интересно? Неужели потому, что я три месяца не сплю, или не ел мяса черт знает сколько, или собственная жена на порог не пускает, или все меня ненавидят и ждут, чтобы я быстрее сдох. Хотя нет, скорее всего, тебе просто показалось.
– Господи, что случилось, братан, давай как-нибудь помогу.
Карман с деньгами потяжелел на тонну.
– Не надо мне помогать. Справлюсь. Просто будь рядом, если что.
Кириллу хотел обнять друга, но как-то неудобно в кафе и придется тянуться через стол.
– Почему с Анютой не помирились? По-прежнему злится из-за квартиры?
– Нет, там уже другая тема, она забеременела.
– Да ты что! Поздравляю!
– Не с чем. Я попросил аборт. Она психанула. Стала унижать меня перед дочкой. Ну, там слово за слово. Руки распускать начала. Я терпел, сидел спокойно на диване. А она не унималась, туфлей, шпилькой по голове фигачить начала. Я не выдержал и…
Антон не смог договорить.
– Ты ударил береме…??? – У Кирилла сил хватило только на полфразы. Антон молчал.
– Тончик, как так? Как можно бить беременную женщину, тем более Анюту, в ней же сорок кило?!
– Не бил я. Просто руки ее отпихнул. Блок поставил. Ну, психанул, больно же каблуком по вискам. Довела. Не Анюта это больше. Хрен знает кто. Все в ней изменилось. Не могу больше. Не получается. Не хочу. Что ни день, то скандал. Секса уже, черт знает сколько, не было. Живем, как соседи. Неправильно все как-то.
– Антон, у тебя будет второй ребенок. Это все перекрывает. О чем ты?! Ты – счастливчик.
– Не хотел я еще детей. Не сейчас. Я ей говорил. Она специально забеременела. Назло мне. – Бушующий поток иссяк, теперь здесь обмелевшая речушка. Камни торчат на виду.
Помолчали. Антон заговорил первый.
– Знаешь, Кирюх, что меня бесит больше всего? Не могу я больше без душевных переживаний. Сердце любит страдать. Любит терзание. Ему нужны переживания, без них оно покрывается коростой. А так расцветает, поливает себя кровью, и ему хорошо.
Мое сердце – питбуль. Создано не для дивана. Ему надо драться, пускать кровь. Оно говорит «спасибо», когда в него тычут острой палкой. В шрамах, крови, щиплет, болит, но счастливо. Знает, не зря колотится. Но сам я устал, Кирюх. Меня совсем не стало. Я очень устал. Да, хочется влюбиться, ты бы знал. Особенно заново в Анюту, – он усмехнулся. – А че, может быть, я бы и смог, если бы не это все. Но сейчас на любовь нет никаких сил. Легче отречься. Уйти. Без меня им будет лучше. Может, потом, когда все наладится, мы снова сможем быть вместе, но сейчас…
Остаток вечера Кирилл наставлял друга на путь истинный. Вразумлял. Напоминал о долге, важности семьи и искренних чувств. Антон слушал, склонив голову, ждал, когда можно будет уйти домой. Так слушают доклад врачей о вреде курения. Спрашивал про себя: «Ну, что же ты, Кирюх, запел чужую песню. Не по-мужски как-то. Разве сам не ушел от жены, да еще и с таким скандалом? Разве сам не поднимал на нее руку? Разве сам ты ценишь семью?»
Кирилл презирал влюбленность. Антон это знал. Сто раз слышал, как тот, бравируя, признавался: «Чувства – мразь. Влюбленность не оставляет места для самих себя. Влюбленный состоит из двух половинок. Первая – нега в близости, вторая – ожидание близости. Этого, я скажу, братан, крайне мало, чтобы называться человеком».
Еще полгода назад он в своем роскошном пентхаусе, стуча кулаком по столу, не оставлял сомнений.
«Миллионы сгорают в страсти, миллиарды тонут в неге! Но всем плевать. Если бы ученые по телеку объявили, сколько судеб угробила влюбленность, думаешь, от нее стали бы шарахаться? НЕТ! Шиш с маслом, мы бы закидали оратора помидорами. При этом цитировали какого-нибудь поэта, прирезанного в кабаке за проститутку. Вот это и страшно. Черт с ней, с влюбленностью! Да, она открывает дверь слабостям. Да, мы теряем контроль. Да, мысль любовника убога. Но это не это самое страшное. Не влюбленность. А то, почему мы считаем ее лучшим, на что способен человек. Чертовы романтики. Поэты и художники вознесли влюбленность до небес. А место ей под ногами, на худой конец, на столе рядом с вареньем и шоколадом. Но нет! Быть влюбленным считается конечной стадией счастья. Лучше не бывает. Каждая девица мечтает влюбиться».
Антон помнил, как при этих словах Кирилл ударил по столу и разбил стакан.
«Извращение! Самое настоящее извращение. Не люди, а прожорливые сладкоежки. Еще, еще, больше сладостей любви. Хочешь знать, что такое влюбленность, нет, ты хочешь знать?»
Тогда он сильно порезался, но заметил это только спустя время, за которое успел залить кровью все вокруг.
«Влюбленность – это всего лишь способность. Как ходить, дышать, видеть. Это – не результат. Влюбиться – то же самое, что пройтись по парку. Стать чемпионом мира по бегу, вот результат. Создать в любви что-нибудь хорошее, вот результат. Понимаешь? Мы же не упиваемся тем фактом, что можем ходить по ступенькам, не мечтаем дни напролет о лестнице. Бред же».
Только сейчас Кирилл увидел, что стол и рука в крови.
– Ах, ты ж, мать ее дери, – он зажал предплечье и продолжил. – Знаешь, что самое паршивое в этом всем? – Антон смотрел, как капли сочатся меж пальцев. – Вся мерзость в том, что влюбленные мучают тех, кого любят. Мучают только потому, что любят. Не любили бы – не мучили. Мучают и считают, что с них спроса нет. Будто им кто-то право дал такое. Будто закон есть, если любишь, то можешь мучить. Тогда пусть и бегуны получат право ноги ломать, кому вздумается. Ах ты, черт, штаны испачкал, – Кирилл встал, теперь закапало на пол. – Звучит, как бред, зато вполне нормально, когда слышишь, как кто-то в порыве ревности или страсти придушил жену. Влюбленность, Тончик, – зачастую бешеный амбал, сжимающий до хруста горло. Разве «мразь» не подходящее для него слово?
Последнее он выкрикивал уже из ванной. Тогда ему наложили пятнадцать швов. Шрам виден, когда он закатывает рукава или, как сейчас, в футболке.
– Возьми виноград, иди в офис, в дамскую комнатку, засунь в себя семь виноградинок, с каждой называй по одному эпитету, относящемуся ко мне. Готова?
– Да, спасибо. Сильный, удовольствие, мастер, властный, дрожу, учитель, сумасшедший, волевой, мокрое белье, владение, воспитание.
Наступил май.
В этом месяце в темных подворотнях, где-нибудь под мостами, меж деревьями или за гаражами можно найти кучи грязи величиной с лежачую корову. Сковырнув ее, удивишься, что это снег. Он будто затаился, замаскировался, будто надеется просидеть здесь все лето и дождаться еще одной зимы. Похож на некоторых стариков. Те тоже притихают, мол, если будут реже дышать, протянут дольше. Такие сугробы уже и на снег-то не похожи, больше на пластик расплавленный. И если ты не боишься испачкать ботинки, расковыряй, распинай толстый слой грязи, развороши. Вытащи на поверхность белый, холодный, настоящий снег. Пусть лежит под солнцем на зеленой траве, посреди одуванчиков, под щебечущими птичками. Ослепительный, чистый тающий на глазах, но настоящий майский снег.
Но это в Москве. Антон же сейчас на Мальдивах. Лежит на пляже, пишет мысли в ежедневник.
Нет, все-таки не бывает генерала, не победившего ни в одном сражении.
Не бывает писателя, не написавшего ни одного романа, поэта без стихов.
Не бывает Дон Жуана без женщин, и если ты не написал ни одну картину, ты – не художник. Если не отснял километры пленки, не режиссер.
Ты не хороший, если не помог многим. Ты – не герой, если не совершил подвигов.
Ты – не сын, если мама несчастлива.
Ты – не муж, если жена одинока.
Ты – не друг, если не рискнул ради него.