Ты – не мужчина, если не преодолеваешь обстоятельства.
Ты – не человек, если не победил животное.
Не бывает острова, не окруженного водой. Не бывает беззубых волков. Не бывает боксеров с не набитыми кулаками.
Или все же?
Достоевский остался бы Достоевским, не написав ни строчки?
Фидель был бы Фиделем, не взяв в руки «Калашникова»?
Мог бы Ленин стать собой, не залезь он на броневик?
Определенно, это были бы другие личности. Но сами по себе остались бы теми же. Относились бы к себе, как и после свершений, ибо с детства чувствовали в себе этот свет, эту силу.
Наполеон считал бы себя императором еще тогда, сидя в окопе лейтенантом. Курт Кобейн разбивал бы несуществующую гитару, сидя в офисе. Сталин был бы строг и влиятелен в пределах своей семьи. Относились бы они к себе по-другому без реализации? Нет.
Поэт остался бы поэтом. Художник так же смотрел на мир своими уникальными глазами, пусть ни разу не перенеся эти картины на холст. Поверили? Ха, да никогда!
Наполеон бы забыл о своих мечтах, привык исполнять приказы. Геракл бы развлекал людей в цирке, Мухаммед Али погиб от ножа в баре. Предали бы они себя быстрее Иуды и уж точно дешевле. Сдались бы под гнетом обстоятельств. Стали бы собственной тенью.
Сломались с хрустом, как хворост. Ничего бы не было. Ван Гог бы был обычным наркоманом. Фредди Меркури противным геем. Генералы превратились бы в охотников на уток, бойцы стали бы кабацкими драчунами, любовники онанистами. Писателей хватило бы только на обновление статуса в социальной сети, художники стали дизайнерами, поэты гордились удачным застольным тостом.
Сдались бы еще в средней школе, не смогли сохранить веру в себя без доказательств ненужным, абсолютно чужим толпам людей, кем были внутри себя.
Разуверились бы в самих себе, услышав в очередной раз: «Да какой ты писатель, ну, что ты написал? Да какой ты генерал, ты же в армии не служил, да какой ты музыкант, ты ни разу не стоял на сцене, да какой ты политик, ты же такой незначительный». Вот тогда бы большой, блистательный, восседающий на коне Наполеон начал бы таять и превратился в лысого карлика. Али, непобедимый, внушающий трепет, стал бы шпыняемым разнорабочим, да даже Иисус остался плотником, и все его учение свелось бы к прочности телеги или скамьи.
Не может человек верить в себя. Долго и настойчиво. Начинает сомневаться в себе, оглядываться по сторонам, сравнивать, торопиться, путаться. Огонь в глазах, способный повести за собой народы, гаснет. Становится темно в душе. Страшно. Этот страх поверить в себя есть дьявол. Это – Сатана в полный рост. Страх положиться на себя, ошибиться в выборе, переоценить свои силы, напридумывать лишнего, правда, в том, что думают другие.
Антон отложил карандаш, закурил сигару. Перед ним океан. Позади ад.
Он прошел все круги. Он смог.
IDID заработала, и уже два месяца не сходит со страниц новостных лент.
Клуб «Pussy Wagon» гремит на весь город. Качает на полную. В нем тусят все звезды, разве что Кобзон не отметился.
Турагентство пришлось закрыть, впрочем, невелика потеря. Зато в планах открытие торгового центра. Конечно же, лучшего в своем роде. Под названием «Ловец солнца». Полностью из стекла и зеркал. В солнечные дни он будет прозрачным. Жди, Москва, освобождай место в путеводителях под новую достопримечательность.
Даже на очкастого нашлась управа. Получив запись из сауны, где развлекается с девицей на коленях, ревнивый муж поостыл.
Антон, наконец-то, выбрался на отдых. Один на целом острове. Маленьком, конечно, величиной с «Ашан», но это уже что-то. Три бунгало. Одно для творчества. Одно для жизни. Одно для девочек. Он заслужил.
«Еще пару месяцев назад я не мог позволить себе кусок мяса в ресторане. Побирался. Ха, никто не верил, что я поднимусь. Твари. Где они были, когда я просил помощи. На проповеди. Только ленивый не учил меня жить. Все, и Кирилл, и Анка. Все. Родители, тьфу, твари. Проповедники чертовы.
Кирюша-то как названивал, трясся из-за денежек. Будто я у него машину угнал. Извелся весь из-за своих копеек. Вот его цена.
Жена и того хуже. В кого она превратилась, лишь почуяв мою слабину. Временную.
В коменданта Освенцима. Слово ей не скажи, истерика. Тьфу, и растереть. Дистрофичка.
Залетела еще, сучка. Денег моих хочет, хрен получит. Я умирал за них. А что делала она? Даже просто рядом сидеть не могла, гавкала постоянно.
Надо всех дрессировать, чтобы сразу понимали, кто здесь хозяин. Эти только силу понимают. Думают, мне все на халяву далось. Они и десятую часть того, что я пережил, не вынесут. Слабаки, только судить умеют. Каждый, блин, сэнсэй. Со своими советами и поучениями. Ни дать ни взять далай-ламы.
Какие люди все-таки слизняки. Стоит дать слабину, сразу выпячивают силу. Слабость считают пороком, будто я заразный был.
Ха, смешные. Стадо. Вы все созданы, чтобы на вас такие, как я, деньги делали. Мы и будем, не сомневайтесь. Овцы».
Антон часами ругался вслух. В море плавали дельфины и три разноволосые, но одинаково грудастые красотки. С моря летели брызги, с берега проклятия.
«Все бабы – шалавы, это точно. В этом Кирилл прав, хотя сам – шлюха редкостная.
Каждую бабу надо взять за волосы и клеймо за ухом поставить с ценником, чтобы не морочили голову мужикам. Не тратили время. Подошел, взял за шкварник, наклонил, посмотрел цену. Дрессировать их надо с рождения. Отец должен объяснять, где их место в жизни, чтобы потом не было мороки. Чтобы не считали себя лучше, чем они есть. Знали свою похотливую сущность и искупали эту гниль нормальным поведением. Служили мужчине. Чтобы не было спеси и даже мысли перечить. Каждую нужно так воспитывать с самого детства. Чтобы потом ломать не приходилось. Все они потаскухи, у каждой своя цена. Без исключения. Что эти трое, что матушка моя. Шубу ей купил любимый сыночек. Без шубы кто ты, что ты, пропащая душа. Дешевки.
Я познал, как устроен этот мир. Он любит сильных. За слабость наказывает. Боженька – беспощадный дядька. Жестокий до черта. Начал прихрамывать, перебьет колено. Упал, закидает камнями. Только идущему вперед, рвущему терновник подарит копья и щит.
Бог любит сильных и богатых.
Сострадание, забота, любовь – все это утешение для слабых. Чтобы сбивались в стадо и жались друг к другу. Так от них пользы больше. Сильные не боятся прослыть нелюбимыми, безжалостными. Им не надо искать спасения под чьим-то теплом бочком».
Антон сделал себя сам.
Кем он был два года назад. Жалкими клерком в БерБанке, сидел в опенспейсе за столиком. Вокруг него еще триста таких же. Операторы компьютерного стола. Клацали по кнопочкам, писали письма с автоматической подписью.
Улыбочки, галстучки, туфельки. Вялые рукопожатия, митинги, репорты, дедлайны, презы. И письма, письма, письма.
Мерзко. Антон уже и забыл, когда последний раз писал кому-то письмо. Что за привычка, хочешь что-то сказать, скажи. Хочешь написать, бери карандаш, твори.
Еще два года назад он боялся опоздать на работу и мечтал пораньше с нее уйти. Ждал пятницу со вторника и не замечал, как пролетают выходные.
Кем он был и кем он стал.
Он автор IDID, культовой галереи, которую не потопить никому. Хозяин «Рussy wagon», к нему на вечеринку записывается половина МТВ.
Он Антон Терлицкий, его не спутаешь. О нем пишут, его узнают на тусовках, жмут руки обеими ладонями.
Без помощи. Сам. С нуля. На середине жизни.
Он жестом позвал девушек и приказал:
– Массаж. Спина болит.
Лег на живот. Песок был теплый, но не настолько, чтобы согревать. Девушки принялись за работу.
Он подумал о Кристине.
«Тоже ведь меня бросила. Взъелась из-за этой Лизы. А может, не в Лизе дело. Может, только прикрывалась этим, а на самом деле хотела слинять, как жареным запахло. Бонусы получать легко, а как бабки закончились, прости-прощай. Но ей можно простить шлюшество, она – молодец. Да и цену свою сразу озвучила без иллюзий. Надо бы воссоединиться. Теперь, когда все позади, она сможет послужить на славу».
– В течение двух недель отпрашивайся у меня в туалет. Без моего разрешения не ходи. Если не можешь терпеть, лучше испачкать штанишки, чем ослушаться.