Твоя сестра – рабыня, и ты тоже станешь. Это у вас в крови. Интересно, матушка ваша тоже из этих? Ну, что ты мне сделаешь, ударишь? Давай, попробуй.
Кристина замахнулась. Антон опередил. Девушка упала. Это была пощечина. Без крови.
– А может, Георгий уже сделал из тебя рабыню? Отличная семейка. Две сестры, два рулона туалетной бумаги. Давай проверим. Открывай рот.
Антон хотел расстегнуть штаны, но Кристина завизжала и забилась в угол
– Видимо, Георгий халтурит. Надо бы Кириллу дать ему мастер-класс. Все вы – твари. Вас надо дрессировать. Хлыстом лупить и в клетке держать. Как я мог, господи, я ведь любил тебя.
Антон обхватил голову руками, на секунду закрыв глаза. Кристина успела вскочить, схватить и запустить вазу. Та разбилась об руки. Антон устоял. Вокруг валялись цветы и осколки. Не сразу понял, что произошло. Когда пришел в себя, увидел Кристину с ножом в руках. Попятился к двери.
– Вон из моего дома, гниль, – шипела Кристина, держа нож перед собой, чуть пригнувшись и наступая.
Он еще не решил, драться или уйти.
– Дернешься, клянусь богом, прирежу тебя.
Она могла. Оба это знали.
Он все сказал. Драться с женщиной не хотелось. Тем более у нее нож.
Он выскочил в дверь, следом полетел чайник.
В этот вечер Антон поехал в приват-клуб к девицам. Кирилл прождал его всю ночь в машине во дворе. Наутро он звонил Олечке. Та не отвечала. Сердце замерло. Впервые за восемь месяцев она не брала трубку. Кирилл позвонил ее родителям. Там сказали, что ночью приезжала Кристина и забрала сестренку к себе. Все кончено.
Он сидит в машине. Голова повернута влево и чуть вверх. Будто смотрит в боковое стекло. Разглядывает что-то крайне интересное. Не двигается.
По радио сменилось четыре трека. Снова о счастье запел Willam Pharel.
Без движений.
На площадке перед Кириллом играли дети. Мамаши сидели на лавочках и болтали друг с другом. Детвора возилась с разбросанными цветными пластиковыми игрушками. Изредка на них покрикивали мамы, если кто, заигравшись, не хотел делиться куклой или самосвалом. Лишь одна мама держалась особняком. Не участвовала в трепе о новинках моды, не хихикала в кулак над редкими пошлостями. Даже не присела рядом со всеми, стояла в стороне и с трепетом наблюдала за каждым движением своего чада. Он не играл с детьми, они тоже не хотели с ним играть, да и мамаши возражали. Поэтому он сидел за пределами игровой площадки и возился со своей любимой синей армейской машинкой. Это был не совсем обычный ребенок. Еще в возрасте трех лет ему поставили диагноз «синдром Дауна». Теперь же это двадцатисемилетний здоровяк с детским лицом. Взрослый мужчина, которому мама завязывает шнурки и заставляет надевать вязаную шапочку даже летом. Кирилл смотрел на женщину. Седую, с глубокими, морщинами, но с глазами полными надежды, что ее сыночек еще поправится, и в этом здоровом теле вырастет настоящий мужчина. Кирилл ухмыльнулся, до чего же порой жестока любовь. Как только не издевается над людьми. Бедные женщины. Они же ей верят всем сердцем.
Что бы он сказал Оле, если бы дозвонился?
Разве сказал бы, что игры были главным только поначалу? Что он – сволочь и козел, но только потому, что был слабым. Злился на всех. Вернее, нет, злился на себя, и зло выплескивалось через край на остальных. Разве сказал бы малышке, что баловался с заданиями только от того, что иначе не мог общаться? Боялся ее. Да, он, такой большой и серьезный, Хозяин, мать его дери, боялся такой малютки.
Слон и мышка.
Нет, никогда бы он не признался в этом, ни себе, ни кому-либо. Не чувствовал он своей слабости. Скорее обнял бы девочку и нашептал, что ей глупости наговорили, чтобы не слушала она никого. И смог бы снова убедить, что желает добра. Поверила бы она снова его рукам и биению сердца. Всем бы стало спокойнее.
Оленька – моя, и я в ответе за то, что мне принадлежит.
Она влюблена, оттого очень глупа и уязвима. Какой же я хозяин, если позволю случиться беде. Я плох, если моя девочка несчастна. Нельзя, чтобы Оленька разуверилась.
Возьми, возьми, пожалуйста, трубку.
Телефон молчал. Кирилл, словно сомнамбула, доплелся до дома и лег в кровать.
Завтра понедельник, она должна быть в офисе. Он найдет ее там. Скорей бы.
Только он прилег после бессонной ночи, раздался звонок. Антон. Сам позвонил.
Разговор хуже не придумаешь. Проклятия, угрозы, грязь. Втирал честности, цитировал свою татуировку, напоминал о мужском. «Она еще прибежит к тебе, они всегда прибегают. Не ной, будь сильным». И все в таком духе.
Кирилл ответно матерился. В конце концов, швырнул телефон в телевизор. Ни телевизора, ни телефона. Теперь можно спать. Как только сердце перестанет так сильно трясти кровать.
Прошел месяц со дня смерти Антона.
Оса не стал дожидаться сорока дней. Условности. В дождливый августовский вечер он нагрянул в своем стиле, с улыбкой и тремя мордоворотами.
Анюта не открывала, но те показали удостоверения судебных приставов.
– Открывайте, Анна Владимировна, мы можем позвать понятых и вынесем дверь. У нас есть полномочия. Или звоните в полицию. Они нам помогут.
Она открыла.
Оса был вежлив. Но говорил на сленге, мешая с юридическими и бизнес-словечками. Фирменный плов российского предпринимателя.
– Анна Владимировна, Антон заложил вашу квартиру в моей конторе. Вот ваше согласие.
На документе красовалась подпись Анюты.
– Это подделка, я ничего не подписывала.
– Ну, это легко доказать. Если все же ваша, придется еще и за экспертизу платить. Подумайте лучше. По закону у вас есть тридцать дней с момента представления претензии. То есть с сегодняшнего дня.
Анюта молчала, держалась за животик. На ее миниатюрной фигурке беременность была едва заметна. Оса знал о ребенке.
– Мы – люди деловые, не звери. Аня, я дам квартиру, пожить полгодика, пока не разберетесь. Может, больше. Она все равно пустует. Двушка, недалеко тут, кстати. Все будет нормально. Антон не чужой, хоть, падла, и набедокурил.
Леночка игралась в айпад, последний подарок Антона. Под конец он раздавал айпады налево и направо. Даже Анюте подарил, но потом забрал. Девочка давила черных компьютерных мух на экране. Больше дома никого не было. Анюта оглянулась. Глупо. Нет, никого нет. Никто не выйдет из комнаты, не прогонит этих мужчин. Четверо в черном. Гигантские мухи. В коридоре от них потемнело.
– Что мне надо сделать, чтобы не отдавать квартиру? – Анюта говорила шепотом. Если ужасные вещи произносишь тихо, они кажутся менее ужасными.
– Отдать пятнадцать миллионов.
– Но квартира стоит максимум десять.
– Антон взял пятнадцать.
– Хорошо. Я все отдам.
Оса поднял брови.
– Да? Анна Владимировна, мы же знаем, у вас нет денег. Мы проверили.
Анюта посмотрела ему в глаза. Впервые. Эти люди слишком долго находятся в ее доме.
– Я все отдам, – повторила она в голос. – Идите. Мне Леночку кормить надо.
Анюта плакала. Кирилл думал.
– Там твоя подпись?
– Да, – она не поднимала головы.
– Зачем ты дала согласие?
– Я не давала, мне Антон что-то вечно подсовывал. Подпиши это, подпиши то. Говорил, для развода надо. Я даже не смотрела, тошно было от всего.
Он обнял Анюту за плечи.
– Анечка, Анечка. Как же так
– Кирилл, как можно отнимать квартиру у вдовы с ребенком? С двумя детьми.
– Эти могут все. Ты будешь-таки рожать?
– Да. По любому. Сама помру, но рожу. Это ребенок Антона. Все, что от него осталось. Хорошего.
Кирилл обнимал бедняжку одной рукой. Она худенькая, как птичка. Хрупкая, как стебелек. Но где-то внутри залит железобетон. Иногда, совсем редко, сквозь всхлипывание и слезы слышалось, как стонут бетонные плиты. Стонут, но держатся на неподъемной горе.
– Мне опять звонили его родители.
– Чего надо этим свиньям?
– Снова говорили, что я во всем виновата. Мол, из-за меня Антоха убился. Кирилл, ты тоже так считаешь? Может, правда, так и есть. Я мужа убила. Из-за меня он спрыгнул. Нельзя со мной жить. Лучше сдохнуть, чем такую терпеть.