– Ну, давай, давай. Думаешь, я не пуганный. – Антон от страха схватился за пистолет. – Я сам тебя кончу. Как достали такие. Пиявки. Сам-то ты что можешь? Что сам-то ты создал? Барыга. Есть у тебя школа воли для дебилов, с ней и возись. Че ко мне-то лезешь? Отдам я тебе все деньги. Думаешь, тридцатку не заработаю? В сто раз больше заработаю. Не смей меня стращать. Сам недалеко от ямы ходишь. В любой момент нырнешь.
Оса поднял брови, улыбался, но пятился. Бойцы похватали пушки.
– Бросить все! – скомандовал Антон.
Оса кивнул.
– Бросайте, этот все равно не выстрелит. Только от страха пукнуть может и случайно на курок нажать. Не надо пугать Тошика.
– Так-то лучше, только силу понимаете. Запомни и передай всем, IDID – моя. Пока я жив, она будет моей. Каждого порешу, кто позарится. Я благодарен тебе, Оса. С Палычем ты четко разобрался. Отвечаю, верну тебе тридцатку, но на этом все. Никаких общих дел.
Оса перестал улыбаться.
– Тошик, Антон, проснись. Ты мне не должен тридцать миллионов. У меня треть в бизнесе. Тридцать миллионов ты был должен Палычу. Но я тебя от него спас. Помнишь? Теперь ты ему ничего не должен. А мы с тобой стали партерами, припоминаешь? Молодец. А теперь вспомни, что партнеров ай как нехорошо кидать. Чего испугался, Тошик? Британцев? Ну, заберут они твою стройку. И че с ней делать будут? К нам же и придут. Вернее ко мне. Ты уже не у дел. Сам все испортил, дурачок.
Оса повернулся спиной к стволу, кивнул ребятам и ушел.
Антон кричал ему вслед. Что-то про то, что IDID его, он никого не боится и все может сделать сам. Пустой офис неблагодарный слушатель. Антон еле запихнул незаряженный пистолет за пояс и рухнул в кресло.
Руки тряслись. Сердце болело. Он привык к боли. Она заставляла его двигаться дальше. Еще ни разу улыбка не помогла подняться с колен, сжать кулаки и биться. Только боль придавала силы. Та, что давит сердце, сжигает вены. Он взял нож для бумаги и провел по руке. Не по вене. По другой стороне. Разрезал кожу. Появилась красная линия. Дорисовал еще две, получилась буква А. На вершине буквы и двух концах выступили капельки. Жжет. Это хорошо. Антон стиснул зубы. Сжал кулак и продолжил. Буква Н.
Живи в боли, Антон, в надрывах, гнойниках. Живи. Бог послал тебе страдания, чтобы стать настоящим человеком.
Ежу не больно от иголок. Ничтожная тварь.
Мои же растут вовнутрь. Я – человек. Бог дал мне лучшее, что только мог дать, страдание.
Оно вечно. А дьявол подарил счастье. Лукавый хмырь.
Все пройдет, Антон, только боль останется. Стремись к страданиям, не прогадаешь. Это все, что у тебя осталось хорошего. Единственное, что делает тебя лучше.
Видел я эти свиные рыла, холеные и небритые, честные и лживые, в жире и в крови, неважно, какие, но самодовольные. Довольные собой. Самими собой довольные.
Милый, родной, ты лучший, мой хороший. Кто это шепчет? Любовница или я сам?
Есть только один ориентир, один маяк. Боль. То – мое, что причиняет боль.
Антон вывел третью букву «Я». Самую глубокую. Кровь стекала дорожками.
«Это – не мазохизм, только ублюдки любят боль. Я ненавижу ее. Устал и больше не могу.
Как бы я хотел заменить боль улыбкой. Но нет. Только боль заставляет двигаться дальше».
Антон вышел из офиса. Поехал в ювелирный, выбирать самое красивое колье.
Анюта всегда любила бриллианты, а он жадничал, разве камешки могут стоить таких денег?
Теперь в его руках все содержимое кредитки, но не бриллианты. Ничтожная крупица его признания.
Отличный июльский вечер. День был жарким, но уже смеркается. Город остывает.
Антон направлялся к дому, где был счастлив.
Из последнего занятия в школе воли.
Можно ли назвать человека больным, если тот не чувствует своей болезни? Живет с ней в неведении до глубокой старости. Одинокий человек может не знать, что одинок.
Раб, просидев в темнице всю жизнь, может так и не понять, что был плену.
Можно ли называть что-то болезнью, одиночеством или рабством, если люди не чувствуют этого? Если здоровья хватает на все, что хочешь. Если общение дарит радость, а цепи не мешают рукам.
Разве можно называть человека неполноценным, если он счастлив таким, какой он есть?
Кто дал нам право крыть счастье знанием? Позволено ли обнажать тайны?
Не чувствующему боли ставить диагнозы. Окруженного друзьями тыкать носом в пустоту.
Восседающему в четырех стенах напевать о ветре.
– Я не знаю, друзья мои, – Леонид поднял бокал в честь завершения курса. – Но верю всей душой, не придумано для человека труда благороднее, чем делиться знанием с теми, кто посвятил их поиску всю свою жизнь.
Я поднимаю этот бокал за вас.
– Я ухожу, – начал Кирилл последнюю беседу с руководителем. – Хотите знать, почему?
Потому что не вижу смысла продолжать. Ежедневно делать вид, что занят серьезным важным делом. Хотя грош ему цена, без моего участия справитесь. Более того, если я уйду, сразу не заметите, что меня нет. Эта система работает и будет работать и без людей.
Мне надоело врать. Вам, себе. Хватит, баста! Разбирайтесь сами со своей важной и неотложной бессмыслицей.
А я ухожу.
Нет у меня времени на это. Может, завтра сдохну. Не станет меня. Так все достанет, что с крыши прыгну или в ванне вскроюсь. А чем не выход? Вот Антоха, красавчик, надоело все, достали все, вжик, и свобода.
Нет, ребятки-нефтяники, давайте уж сами как-нибудь, без меня.
Я ухожу. Займусь делами важнее, чем покупка кранов, вентилей и труб.
Хочу быть Собой настоящим.
Вы мне, тля офисная, не ровня. И вашими целями я жизнь не меряю.
Даже если случится так, что я бедным стану, и вы с презрением на меня будете смотреть с высоты своего «рендж ровера», я найду смелость не усомниться в себе, не сдрейфить, не опустить глаза и улыбнуться.
Больше вам мне голову не заморочить. Достаточно я прожил в вашем транснациональном корпоративном, сияющем алмазами сне.
Я проснулся. Да, меня разбудил Антон, шмякнувшись об асфальт. Что ж, у каждого свой будильник.
Тоха был лучшим из нас, и смотрите, в кого вы его превратили?
Черт, он же из-за вас с катушек слетел, умом тронулся.
Так вот, от меня не дождетесь. Я вас за версту чую и насквозь вижу.
Я ухожу не для того, чтобы в могилу лечь, а для того, чтобы в небо свободной птицей взлететь.
Умник говорил, свобода от…
Какая разница, лучше скажи, для чего свобода?
Я не знаю для чего, но знаю точно, несвободы больше не потерплю. Я возвысился над вашими правилами и плюю вам в глаза, потому что, в противном случае, вы меня размозжите об асфальт как Антона.
Понятна ли вам моя причина, Петр Иванович?
Сможете ли объяснить ее совету директоров или скажете че-нить в вашем духе лизоблюдства? Пошутите, и, если засмеются, отлично, сработало! Если промолчат, признаетесь, что пошутили и пуститесь в объяснения.