После такого разговора старушка оставила всякое сопротивление, и даже сама фрау Дёрр сказала:
- Ясное дело, вам придется выехать. Так ему и надо, старому скряге. Он мне все уши прожужжал, что больно мало с вас положил за квартиру, мол, ремонт и налоги дороже станут. Пусть попрыгает, когда вы уедете. Кто у него снимет такую развалюху, где любой кот в окно заглянуть может, где ни газа, ни водопровода? Само собой, вы обязаны предупредить за три месяца, а придет пасха - и выезжайте себе на здоровье, хоть он лопни от злости. Я, признаться, даже рада: видишь, Ленушка, какая я злая. Но даром мне такое злорадство не пройдет. Как не будет тебя да милой госпожи Нимпч, с ее камельком и с чайником, в котором вечно булькает кипяток, что мне тогда останется? Только он сам, да Султан, да придурковатый парень, который год от году делается все придурковатее. И больше ни живой души. А настанет зима да пойдет снег, так тут впору католичкой заделаться с тоски да с одиночества.
Таковы были предварительные переговоры, после чего в душе у Лены окончательно созрел план переезда, и на пасху к домику Нимпчей действительно подъехал мебельный фургон, в который было погружено все их добро. Господин Дёрр до последней минуты держался на удивление благородно, и после торжественного прощания старую фрау Нимпч усадили в дрожки и доставили совместно со щегленком и белочкой на набережную Луизен-канала, где Лена сняла на четвертом этаже небольшую квартирку, окнами на улицу, и не только частично обставила ее новой мебелью, но и, памятуя свое обещание, прежде всего позаботилась о том, чтобы пристроить камин к печи в большой комнате. Хозяин сперва было воспротивился, потому что «из-за такой пристройки вся печка прахом может пойти», но Лена настояла, объяснив, зачем ей это нужно. И на хозяина, старого добродушного столяра, ценившего подобную сердечность, ее слова произвели такое впечатление, что он сразу уступил.
Словом, обе женщины устроились примерно так же, как у Дёрров, с той лишь разницей, что теперь они жили на четвертом этаже и, вместо причудливых башенок, могли любоваться живописными куполами церкви св. Михаила. Да, вид, которым они любовались из окна, был поистине великолепен - столько красоты, столько простора, что даже старая фрау Нимпч была поколеблена в своих привычках и порешила отныне не только сидеть на скамеечке у огня, но и подсаживаться в солнечную погоду к открытому окну, для чего Лена нарочно пристроила под окном ступеньку. Все это очень пошло на пользу старушке, у ней даже здоровье стало лучше, так что после перемены квартиры она куда меньше страдала от колотья - и не сравнить с Дёрровым домиком, который, хоть и расположен был в чрезвычайно поэтическом уголке, но, по сути, мало чем отличался от погреба.
Кстати, не проходило и недели, чтобы на набережную не притащилась в такую даль фрау Дёрр, с единственной целью - «посмотреть, как они тут». По обычаю всех берлинских женщин, она говорила во время этих посещений исключительно о своем муже, причем всякий раз таким тоном, будто ее замужество представляет собой самый вопиющий мезальянс и вообще необъяснимо ни с какой точки зрения. На деле же оно ее вполне устраивало, и не только устраивало: фрау Дёрр даже была довольна, что муж именно таков, каков он есть. Его недостатки шли ей на пользу - во-первых, благодаря Дёрру она богатела день ото дня, а во-вторых - что было для нее не менее важно - могла, ничем не рискуя, потешаться над старым скрягой и попрекать его скупостью. Итак, Дёрр служил основной темой разговоров, и если Лена была не у Гольдштейнов или еще где-нибудь, она от всего сердца смеялась, ибо с момента переселения она, как и старая фрау Нимпч, тоже воспрянула духом. Переезд, покупки, устройство на новом месте, как и следовало ожидать, отвлекли ее от прежних мыслей. Еще важней было для ее спокойствия в здоровья, что она не опасалась отныне встречи с Бото. Кто, в самом деле, бывает на этой набережной? Бото - тот наверняка нет. Все это, вместе взятое, помогало ей казаться относительно свежей и бодрой, только одна внешняя примета напоминала теперь о минувших бурях: голову ее пересекла седая прядь. Матушка Нимпч таких вещей не замечала или замечала, но не придавала значения, зато фрау Дёрр, которая по-своему очень даже следила за модой и прежде всего донельзя гордилась своей - настоящей - косой, тотчас углядела седую прядь и сказала: