- Сергей Степанович, поищите у себя, пожалуйста. Для начала.
И с большим уважением посмотрел на Сашу.
- Скажем, в правом заднем кармане брюк – не менее вежливо добавил Саша.
Уважения в Адамовом взгляде сильно прибавилось.
- Нет, ну это вообще! Что я, не знаю, куда деньги кладу? Не у меня их надо искать, вот что я вам… – крайне возмущенно завозвражал Гурман, демонстративно задирая полу пальто и засовывая руку в правый задний карман брюк, в просторечии, напомню, называемый "чужим". – Что я, в самом деле…
Тут он картинно замер, вытаращив глаза.
- Ну, как там? – любовно поинтересовался Ендоба. – Нашли?
Гурман выглядел так, будто его немедленно стошнит.
Делать нечего, он медленно выволок руку из кармана. Рука сжимала кучу долларовых бумажек.
- Э-э-э-эх, - сказал он. – Я...
И беззвучно выругался матом.
- Во-о-от, - сказал Саша. – Вот и разобрались. А вы волновались.
На Гурмана было жалко смотреть. Казалось, его уже стошнило. Народ укоризненно безмолвствовал и покачивал головами.
- Я… я их туда никогда… Я вообще туда… Это… Это Кио какое-то! Это он специально! Он сжулил! – тяжело дыша, еле выговорил Гурман.
Народ стал безмолвствовать недоверчиво. Спустя паузу, Адамов подвел черту, заявив следующее:
- Ну что же вы так, Сергей Степанович, не проверив, обвиняете человека? Нехорошо. Словом, вот что. Сто тридцать два доллара, Сергей Степанович, будьте добры вернуть Александру Всеволодовичу. Инцидент тем самым мы исчерпаем, все свободны. А вас, Александр Всеволодович, хе-хе, попрошу остаться.
Облегченно безмолвствуя, народ тут же исчез. Последним, под нос бормоча ругательства и меча на Адамова молящие взгляды, убрался Гурман.
- За что они меня так? – спросил Саша. Зная ответ.
- Известно за что, - ответил Адамов и растянул в чудовищной улыбке громадные губы. – Ведь вы же у нас самый лучший. А это им смерть.
- Ха-ха, - грустно сказал Ендоба.
- Хе-хе, - с некоторой фальшивинкой подтвердил Адамов. – У вас прекрасные, просто поразительно прекрасные перспективы. Вот они и ревнуют. Пойдемте-ка выпьем водки.
Ревность путипучеристов по сравнению с ревностью обычных людей – это ревность в квадрате, если не в кубе. Главный приз только один, соискателей множество. И все они, кроме, может быть, кого-то одного, остаются в жестоком проигрыше.
Саша пошел, выпил водки с Адамовым, причем Адамов, как всегда, почти не пил. Он только лишь подносил к губам полную рюмку.
Обычно Адамов не был склонен к длительным словоизвержениям собственного сочинения, но иногда, вот прямо как в этот раз, его прорывало. Речь его в таких случаях становилась более связной и логичной, многое из того, что он говорил в такие минуты, даже можно было понять – но, наверное, именно поэтому становился в такие моменты Адамов невообразимо скучен.
Подозреваю, что во многих местах своего повествования так же скучен становлюсь и я сам. Это меня сильно тревожит. Не знаю, с чем это связано. Может быть, просто с моей литературной неопытностью – знание законов беллетристики на уровне более высоком, чем "завязка-кульминация-развязка", возможно, сделало бы мою повесть увлекательной во всех смыслах, однако в данном случае увлекательность играет для меня лишь вспомогательную роль. Я хочу говорить здесь только о том, что считаю важным, а важное, согласитесь, не всегда соотносится с интересным через знак равенства, хотя и должно бы. И все же я не думаю, что предполагаемая мною скучность (критики называют ее "длиннотами") происходит исключительно из моего беллетристического невежества. Меня (я, кажется, говорил это) не оставляет ощущение, что кто-то просто "водит моим пером", то бишь переставляет мои пальцы по клавиатуре – которую, кстати, давно бы пора переменить на новую – помимо моей воли. Например, некоторые вещи, которые я пишу здесь, вовсе мне непонятны; еще более мне непонятно, зачем я вообще говорю о них, и, тем не менее, я абсолютно уверен, что они должны быть вставлены в мою книгу, причем именно в том месте, куда я их вставляю. Например, нижеследующий диалог Саши с Адамовым. По идее, можно было бы обойтись несколькими фразами из него, ну, на худой конец, дополнить эти фразы кратким конспектом разговора. Так нет же, я привожу этот разговор полностью. Казалось бы, такая двойная редактура – я пересказываю то, что запомнил Саша, причем заполнил не полностью и не точно, - лишает диалог первоначального смысла. Но! Поскольку я считаю важным пересказать диалог именно так, как пересказываю, он приобретает другой смысл, мало кореллирующий с тем первоначальным, но зато необходимый для того, о чем я рассказываю. Причем, почему необходимый и в чем именно необходимый, я совершенно не понимаю. Это, знаете ли, несколько раздражает, заставляет чувствовать себя инструментом.