Возжелал я тогда вслух осмеять его, но он продолжил, не дав мне:
- Рассказывают мудрые люди, что есть миры, стоящие под цифрою семь, но я о таких мирах ничего не знаю. Даже если и так, то миры эти – либо промежуточные к тем, о которых я хочу рассказать и которые интересны нам, метафизикам, либо вообще существуют сами по себе и ни к чему дурному отношения не имеют.
Вот здесь, каюсь, испытал я к Винценту нечто наподобие уважения. Как ни тщился я, так и не смог представить себе мира, где можно посмотреть сразу на семь сторон. До сих пор вообразить себе не могу, что это за направления могут быть. С пятью ясно – вверх, вниз, вперед, назад и вбок. Если на сколько-то румбов вправо или влево, то это, Винцент объяснил, за направление не принимается, просто скосить глаза. Он сказал, хоть это и не очень мне понятно, что на самом деле такое направление есть соединение двух – например, вперед и вбок. А если сразу глядеть и вперед, и вбок (хотя непонятно - как это можно смотреть в две разных стороны одновременно, если не косоглаз?), то получается, что ты глядишь в одну сторону, но между теми двумя. А пока я мучительно размышлял, какие еще в мире могут быть две стороны, кроме именованных ранее, Винцент задал мне новую энигмацию.
- Как бы там ни было, - продолжал он свое арипхметическое повествование, - а самый главный мир, доступный для умудренного сложными экзерцизами человека, стоит под цифрой одиннадцать, и это самая главная в мире цифра. Я имею в виду, в мире, где могут обитать люди.
- Одиннадцать? – переспросил я, перестав понимать что бы то ни было.
Винцент тем временем усмехнулся и стал настолько высокомерен, что мне опять возжелалось призвать Уго Душителя, но не призвал.
- Есть еще цифры тринадцать, семнадцать и двадцать восемь,- сказал Винцент, надо мной насмехаясь явно, - но чтобы попасть в эти миры, надо перестать быть человеком и перейти в сущность, близкую к божественности. В мире под цифрой "тринадцать" могут жить ангелы, дьяволы и прочие существа, стоящие с ними на той же полочке святости, но я, честно говоря, сомневаюсь. Мне просто не нравится эта цифра, тринадцать.
- Вот цифра семнадцать, - продолжал он, - то для особ, приближенных к Богу; цифра двадцать восемь – это Богова цифра. Некоторые метафизики говорят, впрочем, что настоящая цифра Бога не двадцать восемь, а гугол.
- Что? – не понял тогда я.
- Гугол. Это такое число, очень большое. Если ты хоть что-то понимаешь в арипхметике, то надо цифру десять сто раз умножить на цифру десять, тогда гугол и получится.
- Я знаю, - ответил я. И я действительно знал, как умножать цифры. Когда-то родители купили мне учителя-грека, и я многих слов от него успел набраться, пока он не выпил слишком много вина и не был за то брошен в яму с дикими хищниками.
- Словом, это неважно, - ухмыльнулся Винцент, увидев, что знаю я. – Просто надо знать, что это очень большое число. Такое большое, что если счесть все на свете – пылинки, звезды, мысли, души человеческие, формы облаков и количество всех на свете ступенек, то никакое из этих числ не будет больше гугола. Стало быть, хоть и есть числа больше, но они попросту не нужны. Поэтому считают иные, эн Бертран, рыцарь, что именно это число, гугол, достойно мира, в котором может обитать Бог.
Слова эти о гуголе Винцент произнес необычным для него голосом, низким, от которого, словно от грома, задрожали пламена в факлах, изображения в зеркалах, и сердце мое объял ужас священный, а переписчики мои, Лудольф и Бернар-Гильфор, пали ниц на пол, писать, впрочем, не перестав – знали они хорошо, что гнев мой их в таком случае ожидает, потому и продолжали скрипеть перьями на полу, вздрагивая всеми органами своих тел. Посмеялся я над ними от души тогда, смешно лежали они.
Винцент между тем продолжал свой арипхметический разговор.
- Что до меня, - сказал он, - то я склоняюсь все-таки к числу двадцать восемь, а не к гуголу, ибо последнее предполагает иерархию Богов, от Бога под цифрой двадцать восемь до Бога с цифрою гугол, а это, вы не можете со мной не согласиться, достойнейший эн Бертран, рыцарь, создает нам целую вереницу Богов, что любая церковь немедленно объявит ересью, ежели услышит такое, только не услышит она.
Хихикнул при этом он и неприятнейшим образом улыбнулся.
Что же до меня касаемо, то хоть и пробрал душу мою трепет священного ужаса, однако перечисление Числ Божественных уже не слишком смущало разум мой, достало мне и мира с семью направлениями, после которых одиннадцать ли, двадцать восемь или этот ужасный гугол – мне это уже все равно было.