Сам подумай, эн Бертран, рыцарь отважный. Конечно, люди ненавидят того, кто их бьет, и того, кто у них отнимает. Но ненавидят лишь в тот самый момент, когда их бьют или когда у них отнимают. А в другое время склоняются перед тем, превозносят его, лепятся к нему, восторгаются, осанны поют, завидуют и жизнь за него свою готовы отдать. В сердцах их нет места для ненависти к нему, разве что злобу тайную, порывшись, отыщешь. Вот к Пути-Пучи ненависть есть. Иногда даже думается мне, что сам же Левый Стоящий и возбудил ненависть эту, только не дарит он ничего людям – ни золота, ни силы, ни любви, ни ненависти, отнимает только.
А кто ту ненависть превозмог и лишь собой занялся, да удовольствиями своими, тот усердным слугой Ордена станет, а то и Героем, а постараться – так даже и Рыцарем. Но один из нас Правой Рукой Господа нашего мечен будет и возвысится над Орденом, и станет справа от Господа, а когда срок наступит, то на битву выйдет с самим Стоящим слева от Господа, в который раз поразит его. Та писано и так будет".
На том закончил свои речи Винцент, а произносил он их таким глубоким и страшным голосом, особенно под конец, что даже и совсем не был похож тот голос на обычный голос Винцента, так не похож, что даже члены мои дрожали, а сердце будто кто рукой холодной сдавил, и дыхания не хватало; и понял я во время этих речей, что не простой это человек Винцент, что прикосновен он к тайнам великим, которых иным существам смертным не дано знать. Почудилось мне также, что и ветер затих, когда говорил он, и звезды не мигали, и птицы на деревьях вкруг замка щебет свой прекратили, и собаки не просили костей, куда-то убежали собаки. Возблагодарил я тогда Господа, что отозвал Уго, не дал ему на Винцента руку поднять, иначе бездыханными мы бы с ним в том зале упали, не потерпел бы Винцент.
А когда закончил он, воцарилась великая тишина, какой вовек не было в моем замке; затем откинули переписчики, Лудольф и Бернар-Гильфор, перья свои, затрясли правыми руками в воздухе, левыми же ухватились за ковши с вином, хотя я и не разрешал им, и припали к тем ковшам, всасывая жадно и шумно; в факлах, что вдоль стен, будто заново зародившись, ярко вспыхнули пламенна, красным огнем освещая лицо Винцента.
- Так что же, гость ты мой дорогой, - переведя дух, спросил я, тоже перед тем опустошив кубок (дурное вино было, кислое и вонючее, сказал я себе тогда, что отомстить за него надо Эрику Хромоногому), - что же скажешь ты о времени, в каком мы сейчас живем? О какой великой битве грядущей ты говорил? Знаешь ли ты, кто таков сегодня Стоящий о Левую Руку Господа нашего, и который год он правит на своем троне?
- Сегодня ночью исполнится его царству ровно триста шестьдесят три года – ответил Винцент и усмехнулся непонятной усмешкою.
- Не желаешь ли ты сказать мне, достопочтенный мой гость Винцент, - спросил я тогда, - что именно сегодня в ночь случится великая битва между Правым и Левым?
- Произойдет, эн Бертран, рыцарь, непременно произойдет. И Правый, как всегда, поразит Левого, - так же усмехаясь, ответил Винцент, смешлив был. Потом добавил значительно. – Если только Левый не предупредит грядущих событий.
Спросил я тогда Винцента, хотя спрашивать не хотел, страх обуял меня:
- Как же он сможет предупредить, если до битвы остаются считанные часы и Правый уже набрал силы?
- Если бы Правый набрал силы, - ответил тот, - он бы тут же ринулся в битву, не дожидаясь. Если же опередить его хотя бы на одно мгновение, победа над ним становится возможна.
Он опять искривил лицо свое в бесовской ухмылке, губы пожевал и добавил:
- Оттого битва становится интереснее. А смерть… что смерть? Господь с ней, со смертью, скучна она.
- Где же назначено быть той битве, скажи мне, Винцент? – спросил я его, уже догадываясь об ответе.
Удивился Винцент, захохотал, брови вздернул.
- Где же ей и быть, как не здесь? Пойдем со мной, покажу!
Он взял меня за руку и вывел из залы трапезной. Уходя, заметил я, что переписчики мои сидят неподвижно, не вскакивают с лавки при уходе моем, тем самым великое неуважение мне оказывая. Но я принял это за должное и уже не удивился, увидев Уго с закрытыми глазами застывшего у стены под факелом пса Гинфора, он словно окаменел и в окаменении своем не обратил на меня ровно никакого внимания; я подумал, что позови я его сейчас, то не повинуется мне мой Уго, пусть даже под страхом смерти.