— То был не мой выбор, — голос Каридина, до того ровный, посуровел. — Как бы ни был я ослеплен гордыней и одержим своими безумными идеями, никогда я не использовал принуждения в своей работе. Все заготовки под будущих големов были добровольцами. Я говорил с каждым. Предупреждал, что в процессе слияния с камнем либо металлом от великой боли большинство теряет разум и остается лишь заставлять их повиноваться при помощи жезла. Что сам этот процесс необратим. Что после они перестанут быть собой и сделаются просто вещью, которой останется лишь быть сломанной в войне с тварями — и более ничего. Кто-то уходил. Но большинство все же оставалось. Из-под моего молота вышло очень, очень много каменных и стальных воинов, благодаря которым наша армия получила огромную поддержку и передышку в вечной войне.
Кусланд смотрел в землю. Хотя он понимал мотивы Совершенного гномов, глядеть на него ему не хотелось.
— Но, даже чудовищно сильные и выносливые, големы, все же, не неуязвимы, — продолжал тем временем Каридин, постепенно начиная говорить словно бы для одной только Бранки. — Со временем король стал требовать от меня больше, а потом еще больше таких солдат. Добровольцев не находилось столько, сколько было нужно, и он стал посылать на Наковальню преступников, неприкасаемых, своих политических противников… Я воспротивился этому. Я стремился достучаться до него, говорил, требовал, умолял. Я пытался побудить его присутствовать при единственном разе сотворения голема, чтобы убедить отказаться от его страшных приказов. Но предки оставили меня. Вместо того чтобы образумить короля, они обратили на меня свой заслуженный гнев. По его приказу я сам попал на Наковальню.
— Дааа, — протянул Броска, потирая теперь уже затылок под липшими к нему истрепанными косицами волос. — Но ежели ты сумел унесть сюда и спрятать твою Наковальню, ежели ты не хошь, чтоб на ней больше ковали големов — отчего б те ее попросту не скинуть в лаву? Чеж ты заперся на столько-то лет один на один с этой… штуковиной? Те че — помощь нужна?
К удивлению, Каридин снова утвердительно качнул головой.
— Ты прав, неприкасаемый. Я хотел уничтожить Наковальню с тех пор, как на нее пролилась кровь первого насильно обреченного на превращение гнома. Но долгое время это было не в моей власти. После моего отказа ковать големов, Наковальню отобрали у меня. Уже после обращения мне чудом удалось унести ее и запереться здесь. Но уничтожить ее сам я не могу. Сердечник каждого голема куется на этой тысячу раз проклятой Наковальне, и его природа препятствует каждому ее детищу причинить ей вред. Поверь, я очень пытался, но… Я пытался по-всякому, даже пошел на хитрость. Поместил ее на платформу с ненадежными креплениями, которые ослабляются одним движением рычага. Поверь, я многократно сам пытался повернуть этот рычаг, но… Не могу. Я этого сделать не могу. Кто-то должен это сделать за меня.
— И ухнуть в лаву, — Огрен харкнул в сторону. По-видимому, за то время, пока он слушал рассказ Каридина, сплевывать по своей всегдашней привычке он забывал, и в этот раз у него получилось больше обычного. — Ты, вроде, умный гном, а выдумал какую-то дурость…
— Я делал это для себя, — огромный голем пожал плечами. — Хотел уйти вместе со своей Наковальней. А теперь… я вынужден просить об этом кого-то из вас. Если вы не желаете позволить злу этого творения распространяться и дальше… Прошу. Помогите мне. Неужели среди вас не найдется хоть кого-то…
Раздавшийся вслед за этим треск перекрыл даже его рокочущий голос. Стремительно обернувшись, гости и хозяин увидели стоявшую у Наковальни неизвестно как прошмыгнувшую мимо них незамеченной Геспит. Обеими руками безумная поэтесса сжимала упомянутый Каридином рычаг и с усилием медленно его проворачивала.
— Не смей!
Прежде, чем кто-то успел ее остановить, Бранка в три прыжка оказалась на середине веревочного моста. Она почти успела добежать до края платформы, когда заржавелый рычаг наконец-то провернулся.
Утяжеленная весом огромной Наковальни и двух гномьих женщин, платформа рухнула вниз. Миг спустя тяжело всплеснувшая жидкая плоть земли приняла в себя то, что попало в нее. Лишь глыба Наковальни некоторое время оставалась над поверхностью лавы, но потом постепенно погрузилась и она.
Огрен пал на колено перед обрывом. Его всегда красное мясистое лицо покрылось зеленоватой бледностью.
— Мать честная…
— Камень да примет своих дочерей, — Эдукан тяжело вздохнул, и отпрянул от пышущего жаром края. Обернулся к застывшему Огрену и досадливо дернул щекой. Мимолетно переглянувшиеся Кусланд и Зевран одновременно сотворили в воздухе символы Андрасте. Стен разлепил потрескавшиеся губы.