Мы медленно идем между старыми дубами, спасенными Собеневским. Шаповалов косится на меня:
— Вопросов нет? Устали? Или все ясно-понятно?
Он не любит, когда я только слушаю и записываю. Он просто не может понять: как это можно не спрашивать. Он сам все время находит что-то новое. Вдруг умолкнет, вытащит блокнот, быстро запишет, потом продолжает говорить. Что записал? Как спросишь? Нельзя — неудобно.
Творчество… Еще темны, не познаны его законы. Но ясно одно: рождается оно только в неустанном, каждодневном труде.
Шаповалов живет для леса с двадцать третьего года, когда приехал сюда практикантом к профессору Тумину. Здесь через пять лет были написаны первые труды — «Чуткость древесных пород к условиям микросреды» и «Влияние состава насаждений на развитие древесных пород в лесных полосах Каменной степи».
В библиотеке института он, передавая мне две брошюры, чуть смущенно спросил:
— За вечер одолеете?
— Конечно.
— И завтра вернете в библиотеку?
Я засмеялся:
— Верну в вашем присутствии, Андрей Андреевич.
Он совсем смутился.
— Не обижайтесь, ради бога; у нас это единственные экземпляры.
А мне стало не по себе — как не понять? Это же первые работы, юношеские, самые дорогие.
Потом было много других. Только список их — на девяти страницах. В названии большинства — два слова: «лесные полосы». И в названии семидесяти статей — газетных, журнальных — те же два слова, почти во всех падежах: «Лесные полосы, лесных полос, лесными полосами…»
Вообще-то он и о другом писал. Скажем, о стеклянице тополевой, о подкорковой листовертке. Это — в «Зоологическом журнале». Или вот: «Медоносы в лесонасаждениях Центральной черноземной полосы» — в журнале «Пчеловодство». Но это «другое» — те же лесные полосы, связано с ними.
Ага! Вот когда началось! То, о чем говорил Шаповалов, началось, — мол, одумайтесь, пока не поздно. А нет — пеняйте на себя.
Без передышки, без остановок мы носимся от полосы к полосе.
Мой пиджачный карман оттопырился — я еле впихиваю в него все новые двухкопеечные тетрадки. Пишу на белой странице, потом на синих обложках — поверх таблицы умножения, поверх артикула, цены, названия бумажной фабрики. Хорошо, что захватил карандаши, чернил в авторучке давно нет. А конца экскурсии не видно.
Шаповалова обуяла жадность. Он показывает мне все новые полосы. Но в Каменной степи их почти триста! И, вероятно, имеются дублеты, повторы.
Нет, пока я вижу только разные, непохожие, резко отличные друг от друга. Живой труд лесоводов, неустанный труд, прекрасный труд…
…Полоса № 8. Девяносто пятого года. Собеневский сажал. Удачная, одна из лучших в Каменной степи. Соединили дуб с кленом остролистным. Хорошо ужились.
После неудачи предыдущего года Собеневский мог порадоваться.
…Полоса № 45. «Пила». Это уже Морозов. Неудача. Хотел создать недорогую полосу, применил поперечные насаждения. Высадил дуб, грушу лесную, клен татарский, клен ясенелистный. Породы из-за поперечных посадок в молодости развивались очень неравномерно — дуб сильно отстал. А клен полез вверх. Вот и получилась пила с зубцами. У такой «пилы» сугробы по пояс. Снежный покров распределяется неравномерно.
Профессор Высоцкий критиковал «пилу». Назвал ее «безыдейной полосой». Но Морозов ведь искал. Как Собеневский, как Михайлов, как все лесоводы. Работа в Каменной степи — это непрестанный поиск.
…Полоса № 23, тоже морозовская. Девятисотый год. Видите — здесь дуб отделен от березы. Дуб хорошо пошел, а береза стала выпадать. Почему? Виной желтая акация. Это коварный кустарник. Ее добавили в полосу. Зима. Сугробы завалили деревья. Весной возникло чрезмерное увлажнение. Береза стала гибнуть. А дуб? Он более стоек к переувлажнению. Правда, если оно не длительное — не более двух месяцев в году. Если влаги в меру, дуб даже выигрывает — лучше развивается. Здесь хорошо бы пошел тополь. Он великий влаголюб.
…И «козел» уже мчит нас к тополевым насаждениям. Они не полезащитные, они охраняют шоссе от снежных заносов, тянутся вдоль дороги зеленой шеренгой.
Невдалеке отсюда мы блуждали с Николаем Яковлевичем.
Тополи молодые — посадки шестьдесят первого года. Почти все уже сбросили листву, приготовились к зимнему отдыху.
— Это работа моего аспиранта, — говорит Шаповалов, — попробовал впервые сажать не хлыстики, а крупномерный материал — топольки в полтора–два метра. Вспахали площадь, канавокопателями вырыли ямы, посадили насухо, без полива. Тополи прижились почти все, дружно пошли в рост. Это Двести шестнадцатая полоса. Видите, какой большой номер. Длина полосы ему под стать — две тысячи метров… Докучаев мечтал насадить в Каменной степи такую полосу-гигант. Но тогда мечта не осуществилась.