Матери стало жутко: её дочь вела себя, как психически нездоровый человек. Если её закроют в лечебницу для душевнобольных – это станет настоящей катастрофой!
– Вика, возьми себя в руки! – прикрикнула она. – Это твоё воображение породило этот сон. Ты испытываешь чувство вины, считая, что нарушаешь волю усопшей. Но пойми, теперь эти книги – часть наследства, как эта квартира, мебель, вещи. Мы можем распоряжаться...
– Да, может, она ещё при жизни их отдала или уничтожила, раз они настолько опасны! – выкрикнула девушка, сжав кулаки.
Женщина отодвинула стул от стола и села. Она должна привести дочь в чувство, пробудить рациональное мышление.
– Уничтожила? Отдала? Поверь, это не так. Она была связана с ними своей кровью. Эти книги должны иметь хранителя. Они... они не должны попасть в руки непосвящённых. Это вызовет бедствие. Но бабушка умерла. Вика, в нас обеих течёт её кровь.
– Почему?! Почему только теперь ты решила сказать мне об этом? – девушка даже вскочила с дивана, и её голос зазвенел от обиды. – Знаешь, сколько времени я потратила на то, чтобы понять это?! Не год и не два. Ты вообще никак не помогла мне с поисками!
Мать замерла. Её пальцы вцепились в кружево, чтобы сдержать гнев. Она стиснула зубы, понимая, что дочери нужно дать выплеснуть накипевшее. Но Вика не замечала этого, её прорвало.
– Бессмысленные «ищи подсказку» и «развивай наблюдательность», – она резко повернулась, и волосы прилипли к влажной щеке. – Как ты не поймёшь, даже в тебе только половина её крови. Во мне и вовсе – четверть. Ты всё ещё считаешь, что этого достаточно?
Женщина медленно подбирала слова:
– Ты должна верить...
– Верить?! – охрипший голос Вики напоминал треск сухих веток. – Я уже капала своей кровью на все предметы, которые можно перемещать по квартире. Даже на старый чугунный утюг! Ничего, – она швырнула в стену маленькую подушку с дивана, и та мягко шлёпнулась на пол. – Тайник надёжно запечатан и не позволяет ощутить связь. Чтобы его открыть, нужен ключ и замочная скважина! Ключом может быть медальон, кулон… Да что угодно! Но... но я не нашла ничего.
Она обессиленно упала обратно на диван, тяжело дыша. Ворот блузки сполз в сторону, открыв трогательно беззащитную ключицу. Вика вскинула голову, и в свете окна чётко обозначились черты, выдающие родство с матерью: схожие изгибы бровей и разрез глаз, нос, губы, даже волосы того же пепельного оттенка. Но если лицо матери напоминало чёткую гравюру, то её собственное казалось размытой копией – бледное, с припухшими от слёз веками.
Вика уставилась в потолок, где всё ещё медленно раскачивался абажур, пытаясь поймать ритм этого движения, чтобы унять хаос внутри. Постепенно дыхание выравнивалось, слёзы на щеках высыхали, а взгляд снова становился усталым и равнодушным.
Впервые за время разговора женщина слегка улыбнулась. Цель – привести дочь в чувство – была достигнута. Теперь можно было переходить к делу и рассказать ей о подсказке и плане дальнейших действий, который она уже давно составила.
– Ты умница. Намного умнее меня. Я лишь недавно… Как озарение… Ключом от тайника служит печать. Я дважды видела её в руках матери. Такая... – она попыталась изобразить её истинный размер двумя пальцами, – совсем небольшая вещица с круглой ручкой и оттиском в виде Розы ветров.
Оценив произведённый эффект, женщина продолжила:
– Твоя бабушка использовала её, когда открывала для меня проход в свой родной мир. Вот только спрятана она не хуже, чем сам тайник. А теперь я собираюсь сделать тебе предложение, – женщина сделала паузу, чтобы убедиться, что её слова вызвали отклик. – Найди себе толкового помощника. Вместе ведите поиски. Вот только это должен быть человек с острым умом, хорошей наблюдательностью и способностью к анализу. А ещё – ты сама должна испытывать к нему доверие. Скажи, может, у тебя уже есть такой на примете среди знакомых?
Однако вместо ожидаемого интереса она увидела в глазах дочери глубокое недоверие, смешанное с усталой брезгливостью. Её подбородок дрогнул, словно она хотела сказать что-то колкое, насмешливое, после чего снова спрятаться в свой панцирь безразличия. Но нет! Во взгляде мелькнула... Нет, не надежда (надеяться она давно разучилась), а острая, почти болезненная подозрительность.
– Ты и правда… – вырвалось у неё хрипло, но голос сорвался на полуслове.
Она не закончила фразу, даже не зная, что хочет спросить. Правда, видела печать? Правда, веришь, что это поможет? Правда, готова впустить чужого? Взгляд стал пристальным, изучающим: она пыталась прочесть на лице матери ложь или игру. Апатия отступила, но её место заняла не вовлечённость, а напряжённая насторожённость, словно она почуяла подвох, ловушку в неожиданной материнской уступчивости.